Первая встреча с о. Серафимом (Елгиным) состоялась весной 1998 года. То был переломный период моей жизни - в том смысле, что все в ней поломалось. Но именно в такие времена человек лучше всего видит и слышит мир вокруг и других людей, и через то - Бога, едет не по накатанной колее, и не по привычным орбитам вращается, а попадает в новые миры, открываемые подчас даже в очень казалось бы знакомых местах.Так случилось и у меня. Место скита о. Серафима мне было уже давно известно. Не в смысле точки на карте, а в смысле района расположения. Я точно знал, что никаких религиозных объектов там нет. По своей прежней деятельности в ГГо им Воейкова я был вынужден неоднократно ходить пешком тем маршрутом, которым позднее буду не раз идти на скит. Когда были большие перерывы в автобусах, я тащил на себе пешком тяжелые бобины с широкой магнитной лентой для советских ЭВМ ныне забытой серии ЕС из Колтуши в Воейково, проходя заветный поворот на Коркинское озеро в районе, романтически называемом "Двенадцать берез".
Это было составной частью обязанностей стажера-исследователя, наряду с собиранием камней по весне на полях всеволожского совхоза "Размителево" под командованием пьяного сельского мужика в составе команды научных очкариков, которым прививали комплекс вины перед их сельскими братьями-тружениками, которым все время надо было помогать, да и много чего подобного еще околонаучного приводило меня в Воейково. В качестве развлечения я возвращался с семинаров не на автобусе, а по какой-нибудь теряющейся в лесах дороге, исследуя район.
Другим моим увлечением периода "гласности и перестройки" было неформальное объединение "Мир". Неформалы тоже удачно вписались в реставрационный бизнес: мы делали работу - а деньги получали какие-то неведомые люди. Смех смехом, но трудились мы с энтузиазмом, после городских объектов попали в усадьбу Оленина в Приютино, и тут так основательно поработали, что нас отправили в награду так же ударно работать на Валаам. В Приютино я даже ночевал, и в общении там впервые услышал словосочетание "расстрелы на Ржевском полигоне", которое тогда не тронуло ни ума, ни сердца. Господь очень тактично и неспешно вводит человека в предстоящее поприще и знакомит с будущими сотрудниками. Пройдет двадцать лет и мне придется вернуться сюда именно из-за темы расстрелов, а о.Серафим будет мне помогать в мемориализации района легендарного Порхового погреба в Ковалевском лесу, как человек, имеющий в этом краю уникальный статус и связи.
После этого вступления понятно, что меня очень удивил встретившийся в Тервеническом монастыре, куда я впервые решился выехать в предпасхальные дни, чтобы встретить Пасху вне городской суеты. Хотел я в Свирский, но там отказали, сославшись на нехватку места: братия вся ютилась в одной комнате. И попал я в женский монастырь на радость матушкам, которые нас так одарили работой, что мы трудились аж до пасхального крестного хода. Радость Пасхи нисколько не уменьшилась, но приобрела новый колорит: я понял, что монастырь - совсем другой мир, иная планета, там все переживается и понимается по-другому. И когда во время отдыха на бревнах сидя мой новый знакомый из деревни Озерки, неподалеку от Колтуши, рассказал, что в их краях живет монах, а усомнился, а после его уверений и обещания привести к этому монаху - заинтересовался.
К тому же поездка к монаху имела и практический интерес: я искал маршруты для наших "Витязей", компромиссно сочетающие близость к городу, дикую природу с элементами похода и религиозную ценность. А тут просто идеальный маршрут намечался. Поскольку я попал в приход св. Анастасии исключительно из-за наличия в нем деткой организации, я видел свой долг и имел желание послужить этим молодым - чтобы их жизнь сложилась лучше моей.
Сам неофит, я открывал для себя свою страну заново - вместо карты великих строек и великих сражений мне открывалась карта святынь, святых, забытых мест памяти моего рода, страшных мест тайных казней и очагов обитания верующих, с которыми завязывались связи - мы были ростками новой церковной поросли на черном выжженом пепелище постсоветской России. И всякий поход, нечто среднее между туризмом и паломничеством, превращался сам собой в разведвыход. А всякая находка обретала доп смысл - не только для себя ищу.
К этим мотивам прибавлялся и еще один: обращение отца. В отличие от крестившейся и пытавшейся воцерковляться мамы, отец твердо исповедовал себя атеистом. Поэтому вовлекать его в церковный мир я старался исподволь: через встречи и помощь в моих делах, как бы неявно мы служили Богу вместе. Посему я не стал акцентировать тему монашества, а сказал отцу, что мне нужна его помощь в качестве водителя. Ведь искать по дорогам легче на машине, чем пешком.
В молодости родители были автотуристами, у меня до сих пор стоят часы с гравировкой: "Приз журнала "За рулем". И отец, к моей радости, согласился. Но его чуткое ухо все же уловило, что едем мы к монаху, и он предупредил: чтобы без длинных общений, только по делу, и он - только водитель. Я обещал все деловые разговоры завершить в пятнадцать минут максимум, упирая на поиск дороги.
До Озерков мы добрались быстро и просто. Там взяли на борт в качестве провожатого моего знакомого по Тервеничам, а он прихватил еще кого-то в кампанию и взял в подарок монаху лукошко ягод. Потом мы долго ехали по петляющей в лесу дороге и очень не сразу догадались, что это петляние скрывало от нас кружение вокруг озера. Догадавшись об этом где-то на шестом круге, мы остановились у одного из пионерлагов, которых там много было, я после безуспешных зовов перелез забор и пошел искать сторожа. Нас допросили с пристрастием - кто, откуда и зачем нам о.Зосима? По некотором размышлении, сочтя нас достойными доверия, сторож открыл нам тайну - как выйти из заколдованного круга и оказаться на прямой и единственной дороге на скит.
На этой дороге нас ожидал еще проезд через владения фермера, который то ли не питал симпатии к монаху, то ли, наоборот, очень его берег - он выпускал на вольную охоту штук шесть здоровенных собак, и впоследствии о. Серафим жаловался, что без молитвы там ходить трудно. А мне как мало способному к молитве, советовал оставлять палку на подходе к фермерским краям, что я и делал. Однажды я ее забыл и испытал подлинный молитвенный экстаз, увидев в нескольких метрах от себя внимательные звериные глаза огромного пса. Дело кончилось хорошо, но больше я палку не забывал. А в районе Коркинаского озера я шел сквозь сочетание мужского мата, женского визга, а где-то и постреливали, там молитва шла как песня, так что пешком на скит ходить было духовно полезно, но опасно.
В первый же раз отцовский "Жигуленок" спокойно доехал до широкого луга, кое-где заросшего кустами, прорезанного мелиоративными канавами, после нескольких минут езды по однообразной равнине мы увидели большой крест из толстых брусов у огромного камня, а в метрах ста пятидесяти от него слабо огороженное жилье в виде двух бытовок, пространство между которыми было перекрыто навесом.
Как выглядел о.Серафим (тогда - инок Зосима) в то первое посещение я не помню: наслоилось множество последующих посещений. Но во всех них есть одинаковый момент: чаще всего он выходил навстречу, как будто знал, что едут или идут гости. Я решил однажды удивить его, прошел лесом и стал палаткой на р. Черная, у сгоревшего моста, и налегке пошел на скит, думая выйти с необычной стороны. Но он все равно мне шел навстречу, улыбнулся и сказал: "Ну вот, идет не оттуда, а отсюда. Ну да земля круглая"
Позднейшие воспоминания, подкрепленные фото: коренастый невысокий седобородый старик в черных брюках, ботинках и клетчатой бело-синей рубашке
Из монашеского антуража только скуфейка на голове. Вероятно, таким он был и тогда, в первый раз. Как мы представились, что кто говорил, как подарили ягоды и о чем договорились - никак не могу вспомнить. Все вытеснило воспоминание нашего разговора в его келье - это был левый балок, в котором помещалось всего ничего: лежанка под окном, стол с свечами и иконами, печка и стул. Он сидел на лежанке, я на стуле. И я говорил, все больше и больше проникаясь к нему доверием и радуясь неожиданной легкости самораскрытия, какой нигде не достигал, даже на исповеди шло трудно - а с ним было легко, как будто мы очень давно знакомы, и я твердо знаю, что ему можно доверить решительно все. Помню, что даже появились слезы. Как мы разговорились и что я рассказывал не помню, а вот ощущение радости неожиданной находки было очень явным. Эта келья много слышала за десять последующих лет. И как-то о.Серафим сказал несколько раз: "Ты приезжай почаще, надо сверять часы. Я ведь молюсь за тебя" А когда однажды я своим авантюризмом вызвал его неудовольствие, он сухо заметил: "Знаешь, если бы не молитва за тебя, ты бы только успевал поворачиваться", и я знал, что это не просто слова. Духовный рубеж не преодолевается легко и быстро, и привычные люди, и привычные искушения не оставляют легко. И очень важно было для меня, что где-то в лесу под Колтушами есть место и человек, готовые принять меня таким как есть в любое время дня и ночи.
Однажды мне привелось и ночевать у него, в соседнем вагончике. Наутро я выходил в путь с ощущением что выхожу из-под какого-то "зонтика" абсолютной защиты - и действительно, меня ожидали страшные открытия, погибла мама, и эта последняя ночь, отделившая две половинки жизни, тоже связана с этим местом и человеком.
Это был чудесный день. Но за все хорошее надо платить - и я, очнувшись от неожиданного потока откровенности, ощутил страх: я понял, что скандала с отцом не избежать, времени прошло совсем не обещанные пятнадцать минут.
Выходили мы из кельи вместе, я шел к машине, в которой хмурый как туча сидел отец, и скучали наши попутчики. Сейчас грянет гром...
- Некотороые сильно верующие просят подождать пятнадцать минут, а вместо этого неверующим приходится сидеть неизвестно сколько... - отец набирал обороты, а мы с оС подходили к машине. Я остановился в нерешительности перед отцом, а оС подошел к "Жигулям" и облокотившись на крышу и глядя на отца сверху вниз, с философским спокойствием произнес, как бы завершив его речь:
- Да, у каждого свои немощи...
И тут случилось второе чудо: отец взглянул на монаха... и улыбнулся. И все, инцидент был исчерпан. Потом мы с отцом не раз приезжали вместе.
Он никогда не расточал похвал, но был совершенно очевидный контраст восприятия - обычного шквала критики, сопровождавшего наши беседы на околоцерковные темы, по отношению к оС не было. Однажды он в сердцах сказал:
- Вот вы православные, а своего монаха не можете светом обеспечить. Вот, возьми, отдай ему, - и передал мне пакет, в котором была лампа и светал, специальный бездымный раствор. Свечи коптили и сжигали кислород, да и светили плохо. В тесной келье было душно, темновато - и зрение оС ощутимо падало. А молиться ему благословил Владыко Иоанн Снычев, напутствуя на отшельническое житие в скиту, вначале оформленном как крестьянское хозяйство, за тех безымянных народных ополченцев, которых без счета гнали на смерть по этим лесным дорогам на Невский пятачек, где солдатская жизнь в среднем продолжалась дня три.
По рассказам оС за леском было место, где им выдавали оружие (одну винтовку на троих, как водится, добудешь оружие в бою) и дальше начинался их 30-километровый путь к смерти. Я прошел этой дорогой, готовя маршрут для "Витязей", и это отдельный рассказ. А оС был тогда очень акцентирован на собирании имен и любых сведений о пропавших солдатах. Ему хотелось, чтобы скит был местом хранения памяти. И чтобы на нем был колокольный звон по погибшим. Мне кажется, что эти намерения ушли вместо с ним. Не мне судить, хорошо это или плохо - важно, что был такой человек, поминавший тех, кого страна постаралась забыть.
Это его качество очень нас сродняло - далеко не все, даже очень симпатичные мне люди, в том числе и священники, чувствуют актуальность темы памяти, родовых грехов, исторической правды как нечто основное, без чего все наши реакции на вызовы сегодняшнего дня - просто коньюнктурная мишура. "Спасаемся корнями", - не раз говорил мне оС. И потому молитва за усопших, чтение Псалтири были у него окрашены этим контекстом привязки к конкретике места.А света на скиту не было еще очень долго, у Лавры просто не было денег тянуть линию семь километров - от крайнего жилья. Не было также и телефона, не было колодца (глину долго не могли прокопать, кольца уходили в нее и вязли) - поэтому воду возили в бочке. А весной и осенью не было и дороги. Впрочем это было порой очень кстати, потому что защитить скит от лихих людей мог только Господь, что Он не раз и совершал разными путями. Однажды, когда я еле дошел, чуть не утопив сапог в одном месте на раскисшей глинистой дороге, оС заметил, что это Господь кое-кому мешает сюда прийти. Мешали иной раз и лесовозы, своими могучими огромными колесами пропахивая глубокие колеи - тогда приходилось прыгать с одного края дороги на другой, ища пути.
А однажды оС, иллюстрируя тезис о необходимости постоянной молитвы, вздохнул, припоминая: "Выйти надо бывает, крепко помолясь - выходишь, а напротив кельи стоят шестеро с камнями в руках". Как память о тех временах в вольере около кельи бегает оставленная из уважения к заслугам верная старая собака: этот пес прославился тем, что в прыжке выбил орудие убийства, занесенное над головой оС - и, приняв удар на себя, потерял зрение. А сколько духовных ударов принял на себя сам оС, знает только Господь.
Лаврское начальство далеко не сразу признало скит своим. То есть вроде бы у Лавры скитов нет, но и монахи лаврские на скиты не очень-то просятся. Когда стали посылать на помощь о. Зосиме (а потом и о. Серафиму) послушников, они очень быстро понимали, что бездорожье, безлюдье, а то еще хуже -лихие люди, отсутствие воды, еды, связи и прочие атрибуты древнего пустынножительства явно не в их вкусе. И бежали со всех ног обратно под любым предлогом. Сам основатель их не осуждал, только сокрушался, что ныне в монах идут компьютерщики, и им колоть дрова, да в туалет на мороз ходить, все это тяжко, конечно. Сам же он был еще крепкий старик, и мог самостоятельно раскидать машину грунта, если было надо. И никто не догадывался, что живет этот человек чудом, за пределами понятий сегодняшней медицины. Живет потому, что делает нужное Богу дело.
Он же сам осознавал это вполне. "Мы что? - указывая на себя, вопрошал он риторически. - Земля, грязь, ничто. Господь творит." И Господь творил чудеса. Было видно, что на этом пустом пространстве реализуется какой-то неведомый план. Вот с храмом, например, уж точно не человеческая воля. Сперва было решено делать часовню. И проект делали под часовню. Храм потому и маленький. А когда стали землю под нее освящать, то ли перепутали место в служебнике, то ли кто-то что-то перерешил по ходу - но место освятили под храм. Пришлось предусмотреть и алтарь.
И реакция невидимого мира была очевидной - и поддержка, и противление. Как-то о.Серафим заметил по поводу моих сокрушений, что храм медленно растет: "Да как же тут быстро расти, если даже и поработать не всякому удается? Вот недавно один полез было трудиться на стену, а ему голос: ты что это, с ума сошел? а ну вон отсюда! - так и убежал". Раз в полтора-два месяца от благодетеля приходила машина бревен, и храм подрастал на несколько венцов. И снова замирал в ожидании следующего рывка.
Однажды мы с приятелем пришли на скит и напросились на работу на храме. о.Серафим улыбнулся и сказал: "Чтобы вас не обидеть, не откажу. Но только вот условие: вам каждому по метру стены конопатить, не больше" - "А почему только метр?" - "Метра вполне хватит, чтобы Ангел церковный молился за вас, а больше никак нельзя, потому что вы конопатить ведь не умеете..." Мы свои метры проконопатили на совесть, и Ангел церковный, наверное, не забывает нас поминать. По крайней мере мне выпало именно в этой церкви читать Псалтирь над гробом о.Серафима, пока не началось отпевание. А потом нести крышку гроба вокруг ее стен, тех самых, нами проконопаченных. Трудно совместить слезы и боль зимнего прощания и солнечные радостные воспоминания о тех походах на скит, когда все росло как бы из ничего, и слово "смерть" даже не появлялось на горизонте. Для нас, приходивших - не появлялось. о.Серафим жил ощутимо иначе, и эта глубина жизни, в которую нет входа, как бы пропасть, разделяющая нас, была мне все время очевидна.
Для него мир усопших не представлял собой что-то далекое и нежеланное. Словно тени тысяч жизней, отгоревших раньше времени, отпущенного Господом, в пекле Невского пятачка, являлись ему в тишине ночи, и он мне не рассказывал об этом подробно, только пару раз вскользь упомянул. Он считал себя ответственным за память, за молитву, был уверен, что они ее ждут и что тот мир отвечает нашему, когда мы внимательны к своим усопшим. К понятию родового греха он относился предельно серьезно. "Сам ведь знаешь, какие у тебя корни..." - говорил он мне, напутствуя и поддерживая во всяких начинаниях, связанных с покаянием.
Когда я ставил кресты, а их пришлось воздвигать не единожды, и мне было совсем неочевидно, что крест в лесу, на забытом скиту забытого старца Амфилохия в Рекони может что-либо изменить в мире, где действуют совсем иные силы и интересы, он уверенно говорил: "Не волнуйся, сработают со временем все твои крестики. Иди и дальше покаянным маршем" И я шел, и было легче идти, зная, что в любой точке земли его слух услышит меня.
Я не рефлексировал так глубоко, чтобы поставить себе вопрос: а может он прозорливый? Когда живешь рядом и общаешься близко, как-то не об этом думаешь. Но иногда в память западали необъяснимые слова, о которых я почему-то не переспрашивал. Помню, как написал очень резкое письмо, и в следующем визите на скит машинально отметил его как бы в сторону от разговора сказанную мысль: "Смотри, твои слова слышатся на весь мир" А ведь письмо было ручкой, не по интернету написано. Он вообще очень осторожно относился к слову. Говорил: "будь осторожен, не говори кому попало, вот в пределах этой кельи да на исповеди духовнику - можно; а если будешь слова раскидывать, то даешь их лукавому - и он получает тогда право ими пользоваться" Учил не говорить о важном пока не выполнил, не многих посвязщать в свои планы.
Я спрашивал его: " А кто Вас учит быть монахом?" - "Бесы и начальство, когда провинишься" Никаких старцев у него не было, и святых отцов он постигал сам, сетуя на трудности прочтения. Было видно, что он сам напряженно идет вперед. Строит скит, строит себя. Я удивлялся его безотказности в молитве, ведь это труд, а он принимал мои записки с комментариями, и принимал людей, которых я с собой приводил. Я сейчас понимаю, каким страшным искушением были мы все для него, весь этот поток паломников-неофитов. Когда я в Лавре я решил получить благословение у архим. Назария, наместника, он оказался уже осведомлен о моих хождениях на скит в одиночку и коллективно.
- Ты мне монаха не порти! - с гневом выговаривал мне игумен. - Ты мне старца из него не делай!
- Я не делаю...
- Ты зачем это устраиваешь туда паломничества? Зачем - как к старцу с вопрошаниями?
- Ну, я же нее опытный, как старшего брата...
- Он тоже еще растет. Он монах, да, но он... торопится.
- Ну а как же общаться, он же и по возрасту мне в отцы годится, спорить что ли?
- Да! Спорь. Благословляю тебя ему возражать. А если будешь продолжать в том же духе, запрещу вообще на скит ходить.
Мне не хотелось потерять о. Серафима, и я решил - буду выполнять благословение. Теперь на каждое его предложение я твердо отвечал: нет, я так не считаю.
После нескольких таких пассажей о. Серафим мягко улыбнулся и сказал, поднеся руку к скуфейке: "Наверное, Дима, тебе эта голова не поможет, - буду за тебя молиться" Я думаю, что он все понял. А я стал осторожнее с людьми, и выяснил, что игумен-то был прав, моими усилиями лукавый уже воспользовался, и когда я отказался передавать письмо на скит, сказав, что лучше самим идти и просить - мне с немалой обидой отвечали, что это вроде бы уже и моя обязанность: незаметно вошел в роль Мотовилова при старце Серафиме.
Другой момент, чуть было не ставший финалом наших отношений, был в период повального увлечения псевдоиконой "Воскрешающая Русь", там использована иконография Преображения Господня, но вместо Христа изображена Богородица, и этот продукт деятельности сектантов из Богородичного центра, как и все прочие, обременен всякой ложной мистикой. В наше сестричество милосердия тогда ходила суперактивная, как все бывшие бизнесмены, сестра-неофитка Клавдия, бросившая свое кафе и занявшаяся делами богоугодными, коим она относила и дистрибьютерскую деятельность с вышеупомянутой псевдоиконой. Она ходила с ней на груди по улицам, раздавала в больнице, развозила на совей машине по городу - в стиле рекламной акции, поскольку никакого церковного воспитания она не прошла и считала себя уже просвещенной самим фактом доверия к ней Божиих людей, активно использовавших ее недюжинный пропагандистский потенциал. Когда наши отцы выяснили, что больница уже заклеена этими изображениями, и меня призвали к ответу, я имел с Клавой нелицеприятную беседу, завершившуюся полным разрывом отношений - впредь до ее покаяния. Но к моему ужасу, она успела и на скит отвезти большой список, и он красовался на видном месте. Теперь мне нужно было выяснить отношение к этому искушению о. Серафима.
Я помню, как шел на скит и чуть не плакал. Я понимал, что о.Серафим вполне может быть на стороне Клавы, ведь уже приходилось видеть в пещерном монастыре в Костомарово в Воронежской обл эту псевдоикону в замаскированном виде, нижняя часть с сомнительными изображениями закрыта привезенной из Почаева тряпочкой с изображением стопы Богородицы. Такие "перевертыши" в эпоху тотального неофитства были на каждом шагу, и мне было тревожно от ожидания неизвестной реакции о.Серафима на мое предложение снять псевдоикону и удалить со скита. Я заготовил к встрече все возможные аргументы, почерпнутые из книжек, включая самый, на мой взгляд "весомый": есть более 600 икон Богородицы, и Она не обидится, если мы не почтим еще одну истинную икону ошибочно, зато точно оскорбится, если легко примем ложную. Все эти аргументы я изложил и заключил тем, что Священноначалие ее не признало. о.Серафим помолчал, потом вздохнул: "Ну вот этот последний аргумент оспорить нельзя, если Священноначалие не признало, то и спорить не о чем".
О начале своей монашеской жизни о.Серафим не распространялся. Единственное что я помню, врезалось в память, как он рассказывал о первой зиме на скиту. Спал сидя, подложив кота под бороду для тепла, в вагончике были щели, и поддувало сильно, так что замерзнуть было немудрено. И ходил он в храм в Колтуши пешком, пока не подарил ему доброжелатель старенький "Запорожец", который служил ему в пору более-менее проезжих дорог. Помню еще его упоминание, как ходил он, не выдержав бесовских страхований, к о. Николаю Гурьянову на псковский о.Залита, чтобы испросить себе какое-нибудь другое, не такое гиблое место. А о.Николай даже не подпустил его к себе, как увидел идущим к нему, замахал руками:" Чего пришел? иди назад, назад - там твое место!"
Он покорился и пошел на скит, умирать. Думал, что долго не протянет. Как оказалось, Господь судил иначе, процесс растянулся на десять лет.
Удивительно, как точно сводит Промысел Божий людей. Спустя двенадцать лет вспоминая пережитое вместе с другими, впервые увидевшими друг друга людьми, каждый из которых, как и я, считал себя особенно близким о.Серафиму, и знать не знал о множестве других, я понял как много схожего было в наших судьбах, и оттого, может быть и было интуитивное ощущение близости и острой необходимости мне этого человека. Он прошел ту же тропу, по которой вел Господь и меня к покаянию, но в силу большей цельности личности прошел больше и прямее. Сам он избегал говорить о своем до-монашеском прошлом, и я стеснялся его смутить такими вопросами, мне казалось это нетактичным: ведь монах умер для мира, зачем пытаться его вернуть в прошлое, которого больше нет. Как выяснилось, так думали далеко не все, и эти его невысказанные страдания от невидимых ран мне стали известны уже гораздо позже, после его смерти.
Но был один эпизод, когда я ясно почувствовал, как силы тьмы "любят" владеть информацией о нашей истории, и используют ее. Однажды я поделился с о.Серафимом одним из множества своих наивных мечтаний: хочу, дескать, испросить у Господа дар видеть духовные пути людей. о.Серафим задумчиво покачал головой: "Да, Господь может тебе попустить за такие молитвы... только смотри, оттуда-ли дар-то будет".
Мне было не совсем понятно это его высказывание, и я его запомнил, чтобы после обдумать, как и многое другое. Наши встречи не были очень длинными, он как-то умел их завершать с исчерпанием моих вопросов, и я сам ощущал, что - пора. После я шел какое-то время по дороге, а в сосняке сворачивал в лес, садился на землю и записывал, чтобы удержать в памяти слова, которые мне были не вполне ясны, но ощущались нужными и важными. Так было и с этим непонятным мне ответом. Однако вскоре обстоятельства жизни все разъяснили: Господь общается с нами не словами бессильного человеческого языка, а силой житейских ситуаций, которые ну очень трудно не понять.
Одна суперправлославная дама, услыхав мой восторженный отзыв о ските и монахе на нем, презрительно заметила: "Да Вы просто не знаете, кто этот Ваш монах Серафим в прошлом. Это же бывший... - и назвала очень весомую должность из эпохи советской номенклатуры. А чтобы окончательно добить мои иллюзии, живописала его образ в прошлом, - он любил по вечерам приехать прогуливаться в городской сад, а у ворот сада его ждала служебная машина с шофером." Дама торжествующе взглянула, но моя реакция ее разочаровала. На мое счастье, этот бесовский "удар под дых" был уже не первым, я уже научился отвечать. Первый раз я нашел ответ интуитивно. Как сказал бы о.Серафим, это тебе Дух Святой подсказал. Когда мне подобным же образом решил "открыть глаза" на подлинную сущность о.Алексея Крылова, настоятеля Чесмы, один из консервативно настроенных церковных "больших людей", я неожиданно для себя в ответ сказал: "Вот спасибо, я теперь буду знать... - и пока мой собеседник расплывался в улыбке, выдержав паузу добавил, - он ведь меня взял с улицы и на работу, накормил, терпел, а после крестил и очень много помогал, поэтому я за него молюсь всегда. Но раз он к тому же еще и такой грешник, с этого дня я буду молиться за него в два раза чаще". Никогда не забуду вытянувшуюся физиономию моего собеседника, утратившую на время благочестивый камуфляж.
Примерно также я отвечал и про о.Серафима. И действительно с этого дня я стал ощущать его себе гораздо ближе. А случаи эти я запомнил. Часто, осуждая, мы становимся рупором бесов - и сами даем им компромат на себя, делаясь их союзниками.
В этом отношении я повзрослел благодаря бесовской информации: я понял, что не только о. Серафим мне нужен, а я ему тоже. Пусть я ничто по сравнению с ним в духовном плане - самому сильному человеку всегда нужен другой человек, чтобы поддержал, сочувствовал, молился. Это ведь у всяких там гуру на Востоке молитва заключена в личной силе, а у нас трезвое отношение к этому: сила не в чем ином как в любви между нами, и Христос быть обещал именно посреди тех, кто собран любовью к Нему и между собой. И если раньше я ходил на скит решать свои и чужие проблемы, то теперь я ходил навестить своего монаха и поздравить с праздником, как если бы это был мой дедушка. В День Победы я нес ему цветы, и мы вместе их возлагали ко кресту, на камне возле которого была пробитая каска, найденная в этих же краях. Кроме жертв Невского пятачка, о. Серафим помнил и других убиенных: в недалеко от скита находившейся деревне Березовка, от которой теперь осталось на карте только одноименное урочище, стоял в войну комендантский взвод. Кого, сколько и где в окрестностях Березовки уложили эти солдаты, исполнявшие приговоры трибунала, не знает никто. Исчезла Березовка, осталась земля безымянных могил.
В каком-то отношении я ощущал себя по отношению к нему как обычный солдат - по отношению к бойцу спецназа. Или как мальчишка из тыла, который мечтает тоже попасть на фронт. И шлет фронтовику подарки, чтобы тот лучше бил врага. Такой был несколько романтический образ. Мне он не советовал брать на себя много молитвы за людей: "Не выходи один на один с бесами, действуй в составе всей армии: ты ведь можешь подавать записки на Литургию. А сам молись за немногих близких". Отлично помню, как примерно в это же время мой огромный помянник куда-то исчез средь бела дня, и больше я уже таких гигантских списков не писал.
Среди множества людей, с которыми я бывал на скиту, большинство уединялось для беседы с о. Серафимом с глазу на глаз, но бывали случаи, когда я становился свидетелем разговоров, и частью серьезных, частью шутливых ответов его. А бывали и курьезы. Например, мы с одним братом во Христе принесли в постный день торт, совершенно не подумав куда и зачем идем, решили монаха угостить. Смешно и стыдно, но всякий. наверное, может вспомнить за собой массу глупостей, да и дело давнее. о. Серафим не моргнувши глазом, поставил его на стол, разлил чай, торт разрезал и начал беседу с нами. Поскольку беседабыла о наболевшем, то первые куски мы проглотили не заметив. Мой спутник только что потерпел катастрофу в личной жизни и рассказывал, пытаясь получить вразумление как теперь быть и что теперь делать. Суть дела была в том, что он решил сразу правильно расставить акценты в предполагаемой брачной жизни, известив сестру во Христе, которой делал предложение, что ему видится такой примерно план дальнейшей жизни: они, по примеру прп. Серафима Вырицкого, проживут как муж с женой, потом как брат с сестрой, а потом примут схиму и закончат свои дни как приснопамятные святые супруги в Вырице. Девушка была недостаточно духовна, чтобы сразу оценить открывающиеся перспективы совместного спасения, она от него убежала. И теперь он излагал о. Серафиму что-то про брачный идеализм, о котором читал в трудах проштудированных богословов. о. Серафим сочувственно слушал, потом склонившись и не глядя на нас как-то чуть заметно затрясся всем телом, и я подумал, что он плачет... но через мгновение понял, что он не в силах удержать смеха. Понял это и рассказчик, и возмутился. о.Серафим, еще смеясь, стал извиняться: "Прости, родной, я понимаю... брачный идеализм... идеализм это хорошо - идиотизм плохо". Потом мы как-то съехали с темы брака, благо вопросов было море, и не заметили, как за разговором сами съели весь своей торт. Когда мы это поняли, то вспомнили и про постный день. Но о. Серафим, безмятежно улыбаясь, поблагодарил нас за чаепитие, и мы переглянулись - и, извинившись, поблагодарили его за урок. Сейчас я удивляюсь этой открытости и простоте, которой было не страшно открываться таким как есть, и радостно знать, что есть человек, который тебя примет в любое время дня и ночи, если надо.
Принося ему свое прошлое "без купюр", я чувствовал, как освобождаюсь от власти этого прошлого. Это было непросто, потому что люди прошлого цепко держатся за ту память, от которой ты хочешь уйти: мы тебя знаем! И часто другой ты им не нужен, нужен только прежний. Как сказал мне один из близких когда-то людей: если я через два года узнаю, что ты еще в Церкви, я скажу, что Димы больше нет. Но это еще не самое страшное. Опаснее, когда на словах признают, а на деле ищут в тебе старое, а не новое. И уж совсем редкость, когда ты вдруг обнаруживаешь, что человек из твоего прошлого мира тоже пытается совершить побег ко Христу - и такие люди были тоже мне подарены Господом. Одна из них, моя бывшая подчиненная, пришла ко Христу в долгой и тяжкой болезни, и ее невыносимые страдания, казалось, почти ничего не оставив от тела, совершенно переменили, очистили ее душу. И ей я помог добраться на скит. о.Серафим, как она рассказывала мне уже после его кончины, молча встал перед ней на колени - и без всяких слов она поняла, насколько он ощущает и сопереживает ее страдание, и радуется ее стойкости и грандиозной покаянной перемене, которую такой страшной ценой совершает в ней Господь. А мне он как-то сказал, что есть страдающие люди, рядом с которыми становишься и сам немножко чище.
Вместе с ней мы пробрались в больничную палату, где он был подключен к аппарату искусственного вентилирования легких. Тяжело было смотреть как с шумом работает эта машина, поддерживающая его жизнь. Мы попали удачно. Несколько минут в палате были только мы и он, и мы оба по очереди взяли его за руку, в надежде, что он ощутит и ответит. Потом пришел разгневанный сын Иван, его возмущение было понятно, но и нас он по-своему понимал, выпроваживая, обещал обязательно допустить, когда отцу станет полегче.
Тогда мы еще надеялись, что полегче - станет. На блоге я собирал имена для совместной молитвы, и много людей молилось. Но видно Господь уже все решил. И на отпевании Владыко Назарий, тот самый наместник Лавры, теперь ставший епископом, который когда-то благословлял меня спорить с о. Серафимом, сказал, что эти последние полгода страданий до конца очистили душу усопшего монаха, приготовив его к встрече с Господом. В меня и сейчас не вмещается этот образ очистительного страдания: беспомощно лежащий обнаженный остриженный человек, наполовину прикрытый простыней, и мерное движение воздуха в аппарате ИВЛ, вдыхающее в него жизнь. Наверное, моя спутница, перед которой он когда-то стал на колени, могла пережить это лучше меня, из глубины своего сходного опыта, через который только и можно отчасти понять другого человека.
По мере врастания в церковную жизнь я все больше и больше чувствовал, что упускать нельзя не только слова проповедей о.Александра, нашего настоятеля и моего духовника, которые я до эпохи диктофонов просто запоминал слов в слово и записывал по памяти, как и слова о. Серафима. Становилось понятно, что вся ткань церковной жизни полна незаметных чудес, вся она огромная ценность, и так обидно, что каждый день исчезает из памяти, вытесняясь новым днем, не оставляя ничего или почти ничего. Я стал записывать свои церковные будни в коротких рассказах типа лирического дневника.
Потом настала эпоха походов в Реконь и исследования истории заброшенного монастыря, все это тоже обрастало рассказами - сперва для мамы, которая благодаря им могла, уже не имея возможности ходить в походы, тоже приобщиться этой благодати. А потом - для будущих монахов, которыми придется меньше трудиться, раскапывая историю монастыря, который будет, несомненно, возрождаться. Я носил о. Сераифиму и эти опусы. Он сказал тогда, что мне надо понемногу, но постоянно писать. Господь управит куда это употребить. Я возразил, что употребить это для широкой публики невозможно - я же не из святых отцов, чтобы мои писания читали и назидались. Он ответил: "Если, не дай Бог, ты когда-нибудь станешь святым, то тебя точно никто читать не будет. А пока ты грешник, грешники тебя читать будут и может быть кто-нибудь что-нибудь полезное поймет." о.Александр считал мои занятия графоманством, и в итоге я так и не пришел к однозначному мнению, стоит ли мне писать. Поэтому пишу когда уж очень прижмет - вот как сейчас.
А сейчас я взялся за перо (вернее за клавиатуру компа) потому, что уж очень стало обидно слышать о ските неприязненное суждение. Недавно мы с одной из сестер, которой очень помогла своевременная беседа о.Серафима, поехали навестить его на скиту. Прочли ему литию, помолились каждый как умели. Побродили по красивым дорожкам среди красивых зданий. Вспомнили, как ехали туда давней уже зимой, когда было очень ей трудно, и они с о. Серафимом долго говорили в подвале, где топка в келейном корпусе. В другие места женщину, видимо, было вести нельзя, а на улице холод. Я согревался тем, что греб снег. Помню, как они вышли, и лица светлые - особенно у нее по контрасту было заметно. Мне о.Серафим тогда одобрительно сказал: "Ну что ж, и ты немного заработал себе на спасение. Хорошо, что приехали. А снег ты приезжай грести почаще".
И вот мы снова здесь, и с нами ее дочь, к судьбе и жизни которой прямо относилась та давнишняя зимняя беседа в котельной с о. Серафимом и в чьей судьбе он принял решающее участие еще до ее рождения, - и теплая ниточка в прошлое снова оживает. Мне кажется, что ни эти фундаментальные постройки, среди которых бывшая келья-вагончик затерялась и стала незаметна, ни шлгбаум, которым перегородили дорогу новые русские, ни торопливость священника, который среди многих важных дел не мог оторваться отслужить с нами литию, ограничившись тем, что дал нам свечи, ни наслоения событий прошедших лет не могут ничего изменить в той светлой части памяти, которая связана с этим местом. И потому так контрастно прозвучала для меня оценка одной дамы, собиравшейся домой и случайно разговорившейся со мной из-за места для парковки (теперь перед шлагбаумом выстраивается целая цепь машин грибников, которую мы сперва было приняли за машины прихожан, приехавших на службу в скит): "Мы много ездим с мужем по монастырям, но к этому скиту отношение у меня негативное, - сказала она. - Здесь все закрыто, никто с тобой не собирается разговаривать, и крутятся какие-то криминальные типы". Я растерялся, не зная что отвечать. Наверное, она права. Все не так, как в той памяти, с которой мне доживать свой век. Неофитство, церковную юность нельзя вернуть и заново прожить, как и юность обыкновенную - уж какая была, такая была.
Век твой юный единожды прожит.
Не поможет тебе, не поможет
Возвращение к старым местам
- так справедливо писал Городницкий, и это верно и для духовной жизни. Ведь трезвение мы себе испрашиваем первым в молитве о преложении Святых Даров на Литургии. Поэтому как бы ни были сладки наши грезы о прошлом, надо уметь трезво видеть и сегодняшний день. Но именно с союзом "и", потому что день вчерашний никуда не ушел, и о. Серафим пребывает на своем скиту и телом, и душой, сам он в этом не сомневался и нам заповедал так верить. Это традиция, которая относится не только к канонизированным святым. Просто когда есть прп. Сергий, то на фоне его святости меркнет всякая тень в житии нынешних монахов, населяющих его древнюю обитель. Вернее, их и освящает этот свет, неистощимо идущий от праведника.
Вот и стал я писать, чтобы хоть немного дополнить критические слова, которые, возможно, справедливы, но явно недостаточны. И наверное, не случайно повстречал нас Господь. Может быть, о. Серафим попросил послать ей навстречу меня, чтобы рассказать и ей, и тем, кто придет сюда следом за нами этот фрагмент современной церковной истории, продолжение Евангелия, сознавая, что это не просто наша личная память, и мы должны ее передать, сделать частью Предания, как и "многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях" (Лук.1:1) - пора мне принести и свою лепту в общее дело.
Годы шли, мы менялись, становились роднее и старше оба. Помню, как я уходил со слезами, когда однажды он сказал, что скоро ему уходить. Скит к этому времени уже строили вовсю крупные благодетели, его обнесли забором, появились трапезная, келейный корпус, часовня, корпус для митрополита, дорожки. Все становилось цивильно и стильно. Он как-то горько заметил, что приезжали однажды новые "хозяева жизни", застраивающие все на своем пути - они превратили теперь в коттеджные коммуналки бывшие луга и леса, до того заповедные. Деньги могут все, и в перспективные владения потянулся хороший асфальт вместо грейдерной дороги, временами очень напоминавшей гладильную доску, а временами прост о непролазной. Теперь на скит можно было попасть всегда. И вот большие люди приехали как-то и были в восхищении - такая изюминка посреди их будущих коттеджей! Только они очень просили: отец, брось ты эту войну, время-то уж новое. Мы тебе тут все сделаем как надо. А про войну ты это поменьше, ладно? Теперь на скиту и правда никто не вспоминает про войну. Если не учитывать монаха Серафима, который унес в вечность в своей душе все, что искренне в нее принял, а значит и эту тяжкую память войны.
Конечно, я рассказал далеко не все. Жизнь не расскажешь. Наверное, каждый человек может написать много-много, если вспомнит, как подавал ему Господь благодать через такие встречи, и ставшие частью жизни связи с людьми Духа, как в моей жизни Он прочертил важную линию пунктиром наших встреч с о.Серафимом. И вспоминать, и писать, и рассказывать можно бесконечно. Наверное, и к этим рассказам относится слова евангелиста:"если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг. Аминь." (Иоан.21:25)
