среда, 9 ноября 2016 г.

Расшифровка: текст фильма "Расстрелы на Ржевском полигоне" версия 2016-10-28

00:00:06 ТИТРЫ: «Ржевский артиллерийский полигон. Уникальный стенд для испытания морской артиллерии».
00:00:19 ТИТРЫ: «Территория полигона простирается от Петербурга до берегов Ладоги».
00:00:32 ТИТРЫ: «В XX веке территория полигона использовалась для расстрелов».
00:00:44 ТИТРЫ: «Местные жители были невольными свидетелями этих событий».
00:00:52 ТИТРЫ: «Ржевский полигон – одно из мест, где погибли и пропали без вести многие люди».
00:01:02  ТИТРЫ: «О них молчит официальная история».
00:01:10 ТИТРЫ: «Но есть свидетельства, которые мы нашли ценными и достоверными».
00:01:20 ТИТРЫ: «Мы не выдумываем историю, мы её фиксируем».
00:01:48  Я занимаюсь только исследованием документов, относящихся ко времени репрессий, с 1918-го по 1953-й год, в связи с подготовкой многотомного мартиролога. Это, прежде всего, документы архива ФСБ Питерского и других архивов госбезопасности Северо-запада России. А второе – это свидетельства, собранные в ходе работы от родственников погибших или тех, кто искал места погребения.
00:02:26 Мой дед, Будько Николай Матвеевич, 1886 года рождения, родился под Полоцком. И его избрали председателем сельсовета и заставляли его исполнять приказы советской власти. И дали ему приказ: закрыть церковь, и всё, что есть драг.металлы, там на иконах и прочее – всё снять. Приказано, говорили, что нет повода, коммунисты. И я, говорит, пришёл и снял с попа крест. А поп крестил, говорит, меня когда- то. Он говорит: «Николай, что ты делаешь?». И священник проклял его: «Да будь проклят ты до третьего поколения». Мать считала то, что случилось с отцом ,и какую мы жизнь пережили, что всё это проклятие лежит до сих пор на нас. Когда вначале открыли этот цветок, и ходили люди на цветок от Ржевки, то я туда сманил маму. Мы, значит, смотрим на цветок и всё остальное, а она подошла сюда и стоит сумрачная. Потом ко мне подошла и сказала: «А вот там расстрелян твой отец лежит. Там происходили расстрелы».
00:03:36 ТИТРЫ: «мемориал «Цветок жизни».
00:03:42 ТИТРЫ: «пороховой погреб (в народе – «Тюрьма»).
00:03:48 ТИТРЫ: «Приютино. КПП Ржевского полигона».
00:03:45  Есть предание о расстрелах от Приютино до Ковалёво. У Ковалёво, где аэродром располагался. (00:03:55 ТИТРЫ: «Ковалёво. Ковалёвское кладбище»). Собраны свидетельства о расстрелах в ещё нескольких разных местах на территории Ржевского полигона.
00:04:08 Значит, вот сразу за Ржевкой, там где-то 100 метров, где сейчас там до сих пор шлагбаум и пост ГАИ – всё, дальше можно было пройти только по пропускам. Вас никто туда бы не пропустил. Подходит матрос с красным флагом свистит (00:04:22 ТИТРЫ: «Борис Александрович Алмазов, писатель, краевед»), начинается стрельба: «Бам, бам, бам», и выстраивается колонна, которая идёт на Всеволожск туда.
00:04:30 То, что сейчас называется «Ржевский полигон», раньше там деревни вплотную подходили же, и та, что Кясселево называется, «Киссели», «Румболи» . Это румболовское поселение называлось «Румболи» по-фински. Родители с малыми детьми ходили ягоды собирать, у погреба играли и на озеро бегали и временами в лесу слышали выстрелы (00:04:50 ТИТРЫ: «Арри  Матвеевич Кугаппи, епископ Евангелическо-лютеранской церкви Ингрии»). И потом уже родители говорили, что в районе Приютино, в тех лесах были расстрельные места, где-то там начало 30-х и с чем-то там 30-х годов.
00:05:08: А узкоколейная дорога проходила вот здесь как раз вдоль вот этого Рябовского шоссе, одиннадцатая верста Ковалёво, старое Ковалёво. Вот здесь она находилась. Я разговорился с Корнеевым Александром Ивановичем. (00:05:22 ТИТРЫ: «Виктор Станиславович Фудалей, краевед, публицист»). Женька, который у нас здесь работал, он пас, говорит, коров, а я пас коз, и по этой Ириновской железной дороге сюда привозили на расстрел. Значит, вот примерно туда дальше есть  пороховой погреб, который остался от дореволюционных времён. И когда их выводили на расстрел, они бросали записки – куда снести, кто, чего и как. Но мы, говорит, это не трогали, потому что если попадёшься – не только тебя возьмут, но и всю родню заберут.
00:05:58: панихида. (00:06:10 ТИТРЫ: «панихида возле Порохового погреба»).
00:06:45: Сегодняшний день, выпавший на 5 сентября 2010 года, по-своему примечателен ещё одним обстоятельством. (00:06:58 ТИТРЫ: «Протоиерей Георгий Митрофанов, настоятель храма апостолов Пета и Павла в Академии постдипломного педагогического образования»). Надо сказать, что сейчас наши усилия: молитвенные со стороны Церкви, общественные со стороны «Мемориала», увенчались успехом уже с той точки зрения, что это место не будет предано забвению. Когда мы оказываемся вот у этих, действительно багряных, багровых, как будто пропитанных кровью стен порохового склада, мы не можем не вспоминать тех лучших русских людей, начиная со священномученика митрополита Вениамина и кончая поэтом Николаем Гумилёвым. Мы не можем не ужаснуться тому, сколько же замечательных наших соотечественников и единоверцев мы потеряли в XX веке в такой короткий срок.
00:07:55: Возникло устойчивое представление о том, что у Старого Ковалёво расстреливали в районе погреба артиллерийского полигона. Там проходила процедура сверки установочных данных, а потом куда-то их отводили и расстреливали. Так ли это, не так ли – это ничем не подтверждается. Тогда не подтверждалось, и сейчас не подтверждается. В районе порохового погреба были найдены только шесть останков расстрелянных в одной яме.
00:08:30: Зимой 1996го – 1997го года (00:08:32: ТИТРЫ: «Михаил Сергеевич Пушницкий, поисковик общества Мемориал») мы раз 15 выезжали и провели некую работу. Через каждые 20 метров вбивали пикет и просеки рубили. Ну и сделали примерно то, вот на этой схеме видно – сделали примерно то, что хотели.
00:08:53: Это было в 2001-м году, четвёртого июля. Как-то пошёл по этой лесополосе, шёл, шёл, шёл как-то как по какой-то кривой, и что-то вдруг меня заставило остановиться. (09.04 ТИТРЫ: «поисковик поискового объединения «Северо-Запад»). Просто я шёл, остановился и сразу увидел, скажем так. То есть это нельзя объяснить какой-то интуицией, просто действительно получается, что кто-то меня вёл. Там надо было действительно грамотно работать, металлоискателем проверять.
00:09:16: Металлоискатель был?
00:09:18: Нет, не было.
00:09:19: Металлоискателя не было?
00:09:19: Не было.
00:09:20: Ни на первом этапе, ни на втором?
00:09:21: Ни на первом, ни на втором не было. Просто когда копали, то договорились, что будем смотреть. Вот лопату отбрасываешь на бруствер и можешь разворошить так, посмотреть и посматривали. И вот так и пулю нашли.
00:09:34: Ты увидишь один фрагмент, а что за ним – ты не видишь. Ты что, не прощупал там руками?
00:09:38: Нет, но он уже развалившийся, мы не стали его…
00:09:41: Просто там по берёзами раздавленные черепа.
00:09:43: Чтобы достать, был вариант такой: спилить берёзу и окопать с той стороны, то-сё, но мы решили, что пусть берёза будет как память. Призвали судмедэксперта.
00:09:53: Как его фамилия?
00:09:54: Сейчас вспомню: Иван Борисович Кулябко, Ку-ляб-ко.
00:10:00: Откуда?
00:10:01: Это просто знакомый. Он бывший политзак. Первое, что он сказал, когда достал берцовую кость, я помню, не берцовую, а бедренную: «Ну, - говорит, - вы нашли то, что ищете».
00:10:12: Ну, для этого эксперт не нужен, чтобы определить, что это кость человека».
00:10:14: Ну, это да, да.
00:10:16: Единственное, эксперт мог понадобиться, чтобы определить это, скажем…
00:10:19: Датировку?
00:10:21: Ну, приблизительно сроки, и какого пола: мужской или женский. Это уже надо быть специалистом. Слушай, Миша, а ты не помнишь, там вот когда вскрытие производилось, там следы насильственной смерти были? Какие-то рёбра, сломанные пулями, или что-то вот?
00:10:32: Нет, таких деталей... Нет, ну вообще, как я понимаю, всё это делалось довольно варварски.
00:10:36: Потому что там надо было ножом расчищать всё это по косточкам, а я так понял, что это под лопату всё шло.
00:10:44: Кто они такие, когда расстреляны? Совершенно непонятно. Известно, что в этом же районе была комендатура во время Второй мировой войны, во время Отечественной войны. И там задерживали людей, которые находились не в положенном месте. Кто-то, может, из них дезертиром оказывался, кто-то ещё что-то. Поэтому историк полигона Валерий Евгеньевич Лукин считает, что могли и в это время там кого-то расстрелять. Этого мы не знаем.
00:11:16: В начале войны мать моя была послана на оборонительные работы как раз в район ковалёвского современного кладбища. И однажды подошла машина, их прогнали недалеко. К этой машине, из этой машины вышли в форме люди, вывели оттуда моряка. Он был без пряжки, значит, поверх фланелька. Она сказала: «Нас отогнали, но недалеко. Мы стояли на расстоянии примерно 150 метров, не больше». Его подвели к подготовленной яме, так. Прочитали, подняли ружья, выстрелили, он упал. Подошёл этот самый, ещё один, пощупал его эту руку и всё остальное. Его спихнули в эту яму, закрыли дёрном, который был, попрыгали на ней и ушли.
00:12:14: Всю жизнь я проработал в воинской части на артиллерийском полигоне на Ржевском. И вот одним из друзей у меня был пожилой такой дядечка Митрофан Васильевич. Вот этот Митрофан Васильевич говорит: «Пойдём-ка, я тебе покажу, как мы раньше охотились». Мы зашли у Цветка жизни, где на Ковалёво (00:12:32 ТИТРЫ: «Анатолий Владимирович Быковский, бывший сотрудник Ржевского полигона») и вдоль этого генеральского ручья, (там генеральский ручей протекает), и мы дошли вот до приютинской развилки. Вышли вот как раз на это место, где сейчас вот называют «пороховой погреб». На полигоне его называли «разрядная база» почему-то, а в народе называли «тюрьма». Ходили-ходили, там он показал мне, значит, всё, а потом мы подошли к … огромная такая сосна, старинная с такими сухими сучьями, уродливая такая. И он говорит, он так посмотрел на меня и говорит: «Вот у тебя нож висит, возьми-ка нож и ковырни на уровне вот человеческого роста». И я ковырнул в нескольких местах, а там, оказывается, напичкано пулями. Вот. И он, а этот мужик Митрофан Васильевич был очень такой спокойный и малоговорливый, он такой, из него вытягивать надо было. И я спрашиваю: «Васильич, а что это?» Он говорит: «А тут расстреливали». Вот перед этой разрядной базой, перед этой тюрьмой, как её называли, вот так чуть-чуть пройти вперёд и налево повернуть,  там как получается, как будто вниз туда такой спад, и вот стояла эта сосна.  Она как бы в отдалении от всех остальных деревьев, ну такой, на неопределённый… Я хорошо её запомнил, мне как-то врезалось в память.
00:14:02 (ТИТРЫ: Ковалёво немецкий аэрофотоснимок, апрель 1943 года). Начинать с нуля тоже мне не хотелось, поэтому я заказал в архиве снимки немецкой армии военные, аэрофото в районе порохового погреба. Интересные места обнаружил. Ну, и порядка где-то 3 – 4 раз я выходил в одиночку туда (00:14:14 ТИТРЫ: «Павел Крюков, поисковик объединения «Святой Георгий»), один раз мы с Дмитрием ходили, и раза три я ещё один ходил. Но ничего стоящего не нашли, за исключением первого раза. Первый раз мы с Дмитрием как раз и нашли на металлоискатель 3 гильзы от винтовки Арисака, 6.63 мм калибр. Она стояла на вооружении царской армии, после этого советской армии, и в основном находилась в службе охраны Ржевского артиллерийского полигона.
00:14:38: А потом эту тюрьму как бы, ну отдали на разграбление. Ещё свояк мой, Царствие Небесное, Сашенька, он такой хозяйственный, он как раз работал в этом отделе, значит, боеприпасном, и он мне оттуда на дачу привёз 2 или 3 плахи, это такие деревянные длинные, метров по 6, толще, чем семидесятка, или тёс это. Вот там разбирают, и я, - говорит, - решил, что  тебе тут, они куда-то там, и мы попутно… И мне, значит, сбросил, привёз. Но меня поразило, что красивейшим, значит, таким каллиграфическим почерком, вот как у нас на Украине учили, химическим карандашом написаны имена. Шесть, пять или шесть имён. И внизу подписано, что «мы ни в чём не виноваты». И мне бы надо было взять этот кусок или как-то там, или кому-то… А кому ты её покажешь?
00:15:34: Многими считается, и даже утвердительно, что точно тут был расстрелян Николай Гумилёв. И все расстрелянные по делу, так называемому делу Петроградской боевой организации, Таганского заговора. Тоже нечего на это сказать. Могилы не найдены. Нашлись за эти годы, я нашёл потом предписания на расстрелы, акт о приведение приговора в исполнение по делу Петроградской боевой организации. Как и в большинстве подобных документов, там не указывается, где люди были расстреляны, где они погребены. И потом это большое погребение должно быть. При первом расстреле в ночь на 26-е августа 1921 года, когда был расстрелян Николай Степанович, 31-м в списке он был, были расстреляны 57 человек. Через 2 дня, 28 августа был расстрелян Владимир Николаевич Таганцев. Затем 1 сентября был расстрелян Ястребов, проходивший по этому делу. Именно поэтому, теперь стало понятно почему, 1 сентября газеты вышли с сообщениями  том, что расстреляны участники заговора. Вот Попов был в этой партии последний расстрелянный, и появились публикации. А затем были ещё расстрелы, 44 были расстреляны 3-го, нет, 6-го октября, прошу прощения. И 2 человека 9-го октября 1921 года. То есть это, и это даже значительное погребение, если они будут найдены, надеюсь. Я-то думаю, что мы когда-нибудь их найдём. Анне Ахматовой показали через несколько лет после расстрела якобы место погребения Гумилёва, и она запомнила, и потом там несколько раз ещё бывала, и водила туда Павла Лупницкого, который сделал зарисовку этой местности условную. Эта местность совсем не там, где пороховой погреб. Пороховой погреб даже там, даже не упоминался, как ориентир. А такой значимый, конечно, он был бы упомянут. Значит, то место, которое показывали Ахматовой, оно явно куда ближе к Приютино. Не случайно Бернгардовка звучала, потому что в Бернгардовку приезжали, от Бернгардовки шли к Приютино на то условное, известное нам место возможного погребения. Так или иначе, речь идёт о значительной местности вдоль шоссе, местности этого полигона, которое использовалось для расстрелов.
00:18:19: Существует три версии. Первая версия – это версия «Мемориала», где сейчас стоит поклонный крест на берегу Лубьи. Вторая версия – это версия не знаю чья, но это находится ближе к Приютино, там тоже крест стоит поклонный. И третья версия вот майора Лукина. Майор Лукин, чем он интересен? Во-первых, он имел доступ к секретным картам. Он знает, наверно, картографически эти районы лучше всех. И он единственный предположил, что там шла дорога, с Дороги жизни шла дорога, она вела на берег Лубьи. Там находилась небольшая полянка, где, собственно, и были расстреляны по делу Гумилёва: Таганцев, Томский профессор. И именно там мы с Дмитрием нашли 3 гильзы, вот именно в этом месте, где предполагает Лукин. Именно там и нашли 3 гильзы.
00:19:04: Расстрелы осенью 1921 года были не самыми большими. Наибольшими расстрелами в 21-м году были расстрелы участников Кронштадтского восстания. Тысячи. Тысячи расстрелянных. Вот все эти имена, и по делу Петроградской боевой организации, и кронштадтских восставших войдут в том, который у нас будет называться Петроградский мартиролог, с 1917 по 1923 год. Их могилы тоже неизвестны. Мы не знаем, где они расстреляны. И возможно, вполне возможно, что часть восставших кронштадтцев возили для расстрела тоже на полигон. Возможно, по узкоколейке, которая шла, сюда подходила к станции полигона, неподалёку от действительно Старого Ковалёво.
00:19:58: Были ещё какие-то другие могилы, которые были очень неглубокие. И там начали копать огороды и стали выкапывать черепа, и мальчишки у нас черепа эти в школу приносили. И, значит, говорили, что это черепа немецкие и играли ими в футбол, потому что ненависть была к немцам чудовищная.
00:20:21: Зона Ириновской железной дороги проходила по запретной зоне?
00:20:24: Да.
00:20:25: Значит и, соответственно, расстрелы, которые происходили на полигоне, (00:20:28 ТИТРЫ: «Борис Алексеевич Алмазов, писатель, краевед») могли быть и в зоне дороги?
00:20:31: Конечно, могли просто привозить по дороге куда угодно кого угодно. Я думаю, что я уже учился в школе. Если я уже учился в школе, это был, наверно, 1951-й год. Я думаю, что это был де-то сентябрь. Очень ясный день, где-то часов 5 утра. Значит, я отправился за грибами. И пошёл параллельно дороге, пока вышел на речку. Речка называлась, сейчас она называется Лапка. Почему она называется Лапка, я не знаю, она называлась всегда Пудоловка. (00:21:02 ТИТРЫ: «Ковалёво»). Вот я пошёл по этой Пудоловке, и вдоль этой речки зашёл я за Ковалёво и вышел я за аэропорт. (00:21:20 ТИТРЫ: «Ковалёвский аэродром. Место расстрела троих неизвестных в сентябре 1951 года». ) Не то это был кусок полигона, не то это была уже охраняемая часть Ржевского аэродрома. В общем там был пустырь. Я туда, собственно, и шёл, потому что туда никого не пускали, там были часовые. Там всегда было полно грибов, и мальчишки туда бегали ещё потому, что там можно было найти что-нибудь неразорвавшееся, потом это дело… Но я был, в общем-то, послушный, я шёл за грибами. Вот, и пришёл я, и я увидел, что идёт машина, которую я прекрасно узнал. Идёт классический, вот этот обтекаемый чёрный воронок. Значит, никакой там полосы не было, ничего, но, в общем, я сразу, сразу решил, что всё, надо… И я лёг за кустики. Лёг я за кустики и увидел, как из этого, значит, воронка вышло два человека. Я сейчас не могу припомнить, с винтовками или с автоматами. В общем, вышли военные в шинелях, и вышли ещё три человека. Значит, вышел один, вероятно, офицер, вышел военный шофёр, и троих высадили из этого воронка. Поскольку лиц я разобрать не мог, значит, это было дальше, чем за 50 метров. Я разбирал только одежду. Может, это и не ватники были, но они были в чём-то коротком. Вот, одни в длинном, а другие в коротком. Они были с лопатами. Что-то они там покопали. Значит, ну я, конечно, в полной панике и только счастлив был, что меня никто не видит. Значит, и после этого я, я не понял. Потому что вот этих троих поставили, дальше как хрястнуло, значит, вот этот вот взрыв. Стреляли, по-моему, два раза так: хрясь, хрясь, и потом так: пух, пух, пух – три одиночных выстрела. То есть, вероятно, офицер (это я уже взрослый сообразил) их застрелил. После чего лопатами эти солдаты чего-то там закидали, значит, сели в машину и уехали. Я был в таком ужасе, что, во-первых, я и встать не мог, я же сообразил, что их убили. Вот, а у нас же всё время были разговоры про бандитов, про то, что там в лесу режут, и это всё было правда. Там время от времени всякое происходило. Это Ржевка, это совершенно особый район. Было мне, ну, наверно, семь лет, где-то так. Я настолько понял, что вот это всё настолько серьёзно, что я никогда, вот за всю жизнь бабушке, никогда никому об этом не рассказывал. То есть я первый раз об этом рассказал, когда мне было лет 45.
00:23:48: Ну вот, да-да-да. Вот это вот всё, всё вот это, что белым закрашено, будем так говорить, вот было в этих самых, до вот этих вот брусков выглядывающих, было как бы два яруса, вот этих нар самых, с очень таких толстых… Так вот стояли как стойки такие.
00:24:16: Стойка на каком расстоянии стояла?
00:24:17: Ну, где-то вот как Вы стоите, вот такое где-то расстояние.
00:24:34: И по длине, грубо говоря, вот эти секции шли, разделённые дощатыми плахами?
00:24:31: Да, да.
00:24:33: Щитами такими?
00:24:33: Такими как... Да.
00:24:35: Что лежало… Вот здесь небольшая относительно часть - это, эти самые секции, нары, допустим, стеллажи. А вот это место, чем было занято вот здесь?
0:24:46: Вот всё остальное место – здесь было в беспорядке навалено всяких, всякого какого-то имущества, как хлам непотребный, ненужный.
00:24:56: И в воротах тоже была дверь?
00:24:58: Тоже была дверь.
00:24:59: Она была закрыта?
00:25:00: Закрыто всё.
00:25:02: Всё было закрыто?
00:25:03: Да.
00:25:04: Там проникнуть не так просто было. И всё это, под крышей же всё это было это сейчас вот всё под небом. Всё это было под крышей.
00:25:11: И это было в 1963-м, 1964-м годах?
00:25:16: Да, да, да.
00:25:17: Для себя, вот как я думаю, единственное я для себя принял, что конечно, тот крест в Бернгардовке, который установлен, к месту расстрела не имеет отношения. И место, о котором Вы говорите, где найдена могила шестерых расстрелянных, по-моему представлению, тоже не имеет отношения к расстрелу по делу Петроградской боевой организации. А как было – я просто не знаю. Теперь, что касается вообще накопителя и его использования по процедуре, как оно предполагалось, что перед расстрелом сверяют установочные данные, потом ведут к могиле и там расстреливают. Ну, это ведь далеко не всегда вообще было и на месте использовалось. Зачем устраивать риск для самих себя? Если при выдаче комендантом из тюрьмы установочные сведения сверялись, не могли выдать человека без сверки установочных сведений.
00:26:23: Вот это я, это один дед, это второй дед.
00:26:27: А где отец?
00:26:30: Отец был призван из Севастополя сюда, как артиллерист-инструктор по крупной корабельной артиллерии. А он любил честно сказать кому-то в глаза что-то и немножко ещё поддеть. Где он что сказал, я не знаю. Его сразу же уволили из полигона 9 декабря 1941 года, а уже (дай Бог памяти), даже меньше, чем через неделю к нему пришли с арестом. Я спал, меня разбудили ночью, мать меня одела. Что я запомнил: значит, в квартире у нас несколько комнат было, военные, горит коптилка или что-то такое, сидит в белом полушубке военный, дальше в дверях стоят эти красноармейцы с ружьями. Отец стоит перед ними и говорит. Он записал всё-всё, значит и: «Ну, теперь идёмте. Проходи». Он проходил мимо меня и сказал: «Разрешите мне проститься с сыном». Так он меня поднял на руки и сказал: «Расти, сын и будь человеком». Так. Матери сказал: «Это навет на меня». Всё. И он провалился. Только приехал этот самый на велосипеде конфисковывать . Мать спросила:
- Когда?
- 2 января 1942 года его расстреляли, - сказал офицер.
Я наткнулся на друзей, которые работали на этом самом, на полигоне. Они мне рассказали, за что и почему расстреляли отца. Что там был какой-то Василий Дунай, который был «стукач». Как говорится, вот так вот постучу – он всё скажет, понятно? «А отец у тебя, - говорили, - был с языком, мог всё, что угодно, но прямо сказать». Они мне рассказали, что взяли его не одного, их взяли 16 человек. И расстреливали их у Цветка жизни, 11-я верста.
00:28:47: Вот сегодня пятое сентября. Этот день – дата указа о начале как бы «красного террора».  Вот поэтому мы сейчас здесь, и я очень рад, что здесь люди стали… Если мы раньше по одиночке приходили сюда, а сейчас стали здесь молебны делать. Помним их. 1988 – 1989 год примерно, вот мы стали сюда приезжать. И то не сюда, сюда мы не могли проехать. Вот мы или оттуда или отсюда. Единственные живые свидетели, работники Ржевки, полигона, и они рассказывали об этом, что вот привозили там. И там есть ещё три камня, но это оттуда надо заходить.
00:29:26: Вот Чернов Сергей Сергеевич, его друзья. Вот я двоих или троих, я сейчас не помню, записано, как их звать и прочее, но они мне первые сказали о том, что они слышали крики, когда привозили туда людей, ну там связанных или как. Их вели к этим камням и там стреляли. Вот, это было первое, это от них всё было.
00:29:47: А кем они работали на полигоне?
00:29:49: Ой, ну да они работали на полигоне, а кем – я даже не помню.
00:29:53: Служили? Военные?
00:29:54: Нет, они были гражданские. Они гражданские были. Мало того, раньше были карьеры с правой стороны, как во Всеволожск ехать, там с правой стороны были карьеры. На этих карьерах, там тоже были расстрелы, но это не подтверждено. А вот то, что у трёх камней, у чёрных камней – там были простреленные черепа, которые мы находили.
00:30:17: Предполагаю, что это находится в таком условном треугольнике, очень большом. С юга он ограничен рекой Лубья, с севера-запада граничит с генеральским ручьём (00:30:27: ТИТРЫ: «район «Трёх камней», «Чёрных камней» по рассказам В.Т. Муравского) и с северо-востока он ограничен этой условной линией, где находится пугаревская батарея, то есть огромный район. Вторая версия, что это находится на месте пугаревской батареи. Пугаревская батарея была построена в 1938 году, там тоже возвышенность.
00:30:50: - Вот батарея. Вот смотрите, сейчас хорошо видно. Вот директриса этой батареи как раз проходит через это место.
- А стреляли эти батареи или откуда-то?
- Эти, эти стреляли, это одна батарея, морская.
00:31:05: Из самого определённого из этого всего и наиболее документированного, с моей точки зрения, это Койранкангас. Тут несомненно достаточно большое место погребения.
00:31:16 ТИТРЫ: «КПП Ржевского полигона».
00:31:18: Запись топонимов (00:31:20: ТИТРЫ: «дорога в Токсово через Койранкангас»), работа исследователя топонимики  - это не просто запись названий (00:31:23: ТИТРЫ: «Пугаревская батарея»). Параллельно с названием ты неизбежно выслушиваешь (00:31:27: ТИТРЫ: «Киссойньсуо, Койранкангас») кое-какую сопутствующую информацию от людей. (00:31:31 ТИТРЫ: «Алексей Крюков, краевед ингерманландских  земель, собравший свидетельства о Койранкангас»). То есть люди рассказывают про это место, что там происходило. В одних случаях это были происшествия с нечистой силой, в другой – с совершенно конкретными людьми деревенскими, всякие там драматические приключения. Вот. О Койранкангас мне было сразу сказано, (00:31:48: ТИТРЫ: «Алексей Крюков, краевед ингерманландских  земель, собравший свидетельства о Койранкангас») что это было место, где убивали людей.
00:31:52: Родился я (00:31:53: ТИТРЫ: «Давид Данилович Пелгоннен, бывший житель деревни Киурумяки») в 1925 году в деревне Большой Киурумяки. (00:32:03: ТИТРЫ: «Октябрь 1998»). Наверно, мне было где-то лет, может быть, уже 8 – 10. Да. Ну, у нас на горе был клуб этот самый. И там иногда показывали кино, танцы были, и всё. И потом оттуда видно было хорошо туда. Когда этот самый, оттуда, если вечером уже попозже так темно, машина оттуда и шли, со стороны Всеволожска. Вот, останавливались там, свет погасили, а потом через малое время там были слышны выстрелы. И всё, сделали своё дело, повернули и обратно, машину включили и туда они. В эту сторону они не ехали, они обратно поворачивали.
00:32:44: Деревня Большие Киурумяки – финская деревня. А рядом с ней деревня Конколово, чуть пониже если с горки спуститься. А у многих из них ещё родственники были в деревне Лепсари. И родственники между собой общались, ходили вдоль этой всей дороги и ходили в свой приход в Токсово пешком. Поэтому дорогу-то эту хорошо знали. Здесь была пустошь, которую местные жители называли Койранкангас. Травку, которая здесь росла, вот вереск, называется, местными она называлась «койранкангве», от этого всего и пустошь называли Койранкангас. Болотистое место называлось Кисойньсуо – «кошачье болото». И вот эти места: «кошачье болото» и «собачья пустошь», они были не очень хорошими, видимо, для местных жителей, которые дали им такое название.
00:33:28: Помню, когда по ягоды ходила через эти песчаные, пески проходили, там могилы были, волки таскали эти кости вовсю: и череп, и всяко-разные кости. (00:33:43 ТИТРЫ: «Хильда Матвеевна Ахокас, бывшая жительница деревни Киурумяки, октябрь 1998»).
- Каждый человек скажет, раз это было так.
- Это было. Что было, то было.
- А вот эти вот кости на песке Вы сами видели, да?
- Я видела собственными глазами. Мы же через них идём, они валяются везде. Могила на могиле, яма на яме, и там кости эти волки таскают из могилы.
- Мы ходили туда, это самое, пришли, и сказал я отцу, и там многие ещё были, и Иван Петров, сейчас его нет, и ещё бы Лангинен там молодой. Приходим и говорим, что вот там нашли людей убитых, там закопаны, головы видно там и всё. Ну, они пошли, взяли лопаты, пошли, вроде, выкапывать там, смотреть, что там есть. Ну, действительно. Они пришли к полигонскому сторожу и говорят, что вот так и так. А тот взял, позвонил в Пороховые, в город, вот. А им говорит, что убирайтесь оттуда, чтобы вашей ноги там не было, а то и самих убьют. Вот так. И после того все стали бояться.
00:35:01: В 1992 году, прежде, чем приехать сюда, мы объехали как раз деревеньки, в том числе Куйвози, Токсово. И нам рассказали вот люди, которые помнили об этом. Так же рассказала  Унелма Конкка, филолог, фольклорист из Петрозаводска об этом месте. И в книжке её брата, писателя финского Юхани Конкка об этом было напечатано ещё в 1939 году в романе «Огни Питера». Он вспоминал, как в 20-е годы здесь начиналось всё, и что перенесли место расстрелов из-под Старого Ковалёво по Ириновской железной дороге, из-под станции Ковалёво. После 1992 года понадобилось 10 лет поисков группе поисковиков во главе с Михаилом Пушницким, чтобы найти погребения. Они были найдены примерно там, куда нас привёз в своё время Фёдоров.
00:35:58: 60 целых 12309 северной широты и 30 целых и 67823 восточной долготы.
- Он идёт почти на метр.
- Значит, там есть?
- Ну, конечно. (00:36:25: ТИТРЫ: «Михаил Сергеевич Пушницкий, поисковик общества «Мемориал»). Здесь во многих местах, где копнёшь – там такая картина. (00:36:30 ТИТРЫ: «Койранкангас, 2010 год»). С небольшим усилием уходит на метр. Но здесь то, что мы вскрыли – там захоронения неглубокие, ну так метр, метр с небольшим.
00:36:39: Три маленькие ямы вскрывали, мы сразу же их вскрыли.
00:36:44: Там было 4, 8, 8?
00:36:45: Да.
00:37:08: ТИТРЫ: «Октябрь 2014».
00:37:18: Я просто хотел в это раз отметить ленточкой, чтобы зарастёт – чтобы знать.
00:37:38: ТИТРЫ: «Алексей Колодезников, командир поискового отряда «Линия фронта».
00:37:41: Ну, я говорю, что здесь нужно решить, что делать с этим местом, в первую очередь.
00:37:47: ТИТРЫ: «Октябрь, 2012 год».
00:37:56: Кость – у неё характерное звучание.
- Да, доказательный 100% звук.
- Оно, как говорится, отличается от корня и отличается от камня.
- Давай копанём.
00:38:08: А вот здесь вот конкретно в этой яме пулю нашли. Я взял череп, у него изо рта выкатилась пуля, зелёный комок.
- Значит, она не пробивает насквозь.
- Под дёрном, попробуй под дёрном.
- Бегает… Сюда ушла.
- Пробка пивная?
- И такое может быть.
- Вон она.
- Это не макаровская, ребята.
- Ребята, это «Кольт», «Кольт 11-43», кольт образца 11-го года калибра 11-43.
- О, да, конечно. (00:39:08: ТИТРЫ: «Олег Борисович Алексеев, руководитель поискового объединения «Святой Георгий»). Смотри, ещё там должно быть.
00:39:27: Что, опять убежала?
- Крестик православный старообрядческий.
- Крестик?
- Да.
- Ух, ты!
- А вы говорите!
- Вот поэтому я и говорю, что работает, вот доказательство.
- Ну что, давай дойдём до костей.
- Надо расчисточку сделать.
- А потом определимся, насколько нам ещё надо расшириться.
00:39:55: Там никаких остатков одежды не нашли, никаких там предметов, может, солдатских, там не знаю, ложки бывает очень часто попадаются на солдатах, (00:39:59: ТИТРЫ: «Октябрь 2013»), ножи перочинные, бритвы попадаются – ничего не нашли. И практически у всех отверстия в затылке. И почти в каждой мы находили гильзы от пистолета «кольт» калибра 11-43 мм, что в принципе доказывает, что это люди были расстреляны.
00:40:22: А могут, наверно, может, гвозди какие-то?
- Нет, ну может быть, ключи в кармане, могут быть монеты.
- Давай!
- Пуля.
- Пуля.
- Вот это вот как раз к гильзе надо добавить.
- Пуля 7-62?
- Нет, 11-43.
- Вот это она и звенела.
- Он, значит, в грудь выстрелил, не в голову.
00:40:56: В нашей большой раскопке один человек лежал вниз лицом, и у него уже явное пулевое отверстие было в затылке. И на самом теле мы нашли тогда гильзу. Такое создалось впечатление, что человека сначала положили в яму и только потом застрелили, что, в принципе связывается с Медвежьегорском, где были большие расстрелы первого соловецкого этапа, и там именно работал расстрельщик Михаил Матвеев. Вот он именно так и производил расстрелы.
00:41:25: Вот вторая.
- Это, это гильза.
- Это 7-65 гильза, маленькая.
- Да, это браунинг. Покажи, пожалуйста. От браунинга.
- Из разного оружия стреляли?
00:41:56: Эта пуля убила человека. А эта пуля не выстрелила.
00:42:15: Документально известно, что (00:42:15 ТИТРЫ: «Октябрь 2010») в 1936 году запретили ходить на… в Лепсари по этой дороге. Значит, не исключено, что они не видели и не знали уже после 36-го года этих погребений. И может быть, может быть, здесь расстреливали до того, как в 1937 году по всей стране решили провести карательную операцию. Спустили планы на расстрелы в каждую республику, край и область с планами на расстрел. Стало ясно, что в административных центрах по ночам на городских кладбищах расстрелянных уже не спрячешь. И тогда были созданы большие специальные могильники, кладбища НКВД при всех крупных городах. При Москве – два из них сохранились до нашего времени: Бутово, Коммунарка, при Ленинграде – Левашово, которое вы теперь знаете, Левашовское мемориальное кладбище, при Минске – Куропаты, при Киеве – Быковня, при Калинине городе, Тверь то есть - Медное, при Смоленске – Катынь и многие-многие другие. У каждого большого центра, куда возили людей и по-разному поступали: где расстреливали на месте, а где в тюрьмах расстреливали и возили к этим ямам.
00:43:26: Панихида.
00:44:23 ТИТРЫ: «Протоиерей Сергий Тарасов, клирик храма Спаса Нерукотворного образа на Дороге Жизни»
00:44:23: Мы стоим здесь у края, так сказать, могилы и даже действительно содрогаемся как-то внутренне, не знаю вот. Даже как-то вот и не понять, наверно. Может быть, пытаешься как-то по-человечески и не можешь даже понять: как же можно вот так своих братьев и сестёр?
00:44:43: Есть народное предание об этом. Они уже народ это понимал, что это ужасы. Но вот это же не из предания, из расследования комиссии ЦК КПСС конца 50-х годов: в Белозерске надо было расстрелять по плану, по указу «тройки» 55 человек. Я не знаю только, по какой причине, может, места у них не очень было подготовлено для расстрелов там, таких массовых до того не было, так их вывезли в поле и порубили топорами. Это не… это из документов. Это же была нечеловеческая работа. В Бутове, когда мы раскопали, там множество битого стекла, бутылок. Пили, наверно, закапывали, резиновые перчатки вывернуты, на людей свалены. Перед нами предстало, люди… один археолог сразу не смог работать, убежал, не подходил больше ко всему. Понимаете? Это же… для этих людей вот это, не знаю, те, кто вынужден был это делать и делал, вот то, что мы раскрыли – это была не погребальная… не погребение, а как помойная яма. Людей свалили туда, штабелем уложили, растянули, колья вбили на расстоянии метра в пол, штабелем разложили. И наверх накидали дубовый, пень, известь, бочку разбитую, одежду, сапоги, обувь, шапки – всё это свалили.
00:46:09: Вечный покой братьям. Вечный покой, Царство им Небесное.
00:46:16: Когда Моисей увидел при горе Синае Купину Неопалимую и услышал голос: «Моисей, изуй сапог с ноги твоей. Место, на нем же стоиши, свято есть». Жертва эта не напрасна, кровью тысяч мучеников очищалась страна наша от грехов. Их молитвами мы живы и поныне, и поэтому  (00:46:35: ТИТРЫ: «священник Александр Иванов, клирик Неопалимовского храма-часовни в селе Романовка»), мы должны воздать им должное, молиться об их упокоении, а они там будут молиться о том, чтобы нам не повторить ошибок наших прадедов и дедов.
00:46:55: ТИТРЫ: «октябрь 2015».
00:47:59: Опять получается линия у нас.
- Линия получается, да?
- Такое впечатление, что они с дороги делали такие заезды до болота. И вдоль этих дорог , то есть чуть подальше проехали, дальше поехали.
00:47:12: Раскопки ведутся поисковиками по линии северо-запад отрядом «Святой Георгий». Олег Борисович Алексеев – руководитель, командир, даёт комментарий: «Каждая косточка останется на своём месте, все будут присыпаны до политического решения этой проблемы. И если они решат, что погибшие должны быть вывезены и где-то торжественно захоронены (00:47:33: ТИТРЫ: «Олег Борисович Алексеев, руководитель поискового объединения «Святой Георгий») в определённом месте, тогда, наверно, сюда будут подключены какие-то государственные структуры, может быть, поисковый батальон Министерства Обороны, который уже тщательно будет извлекать останки из земли».
00:47:46: Очень важно, чтобы наше посещение сегодня было бы таким добрым знаком, добрым началом. Мы благодарны очень командованию полигона (00:47:56: ТИТРЫ: «Протоиерей Вячеслав Харинов, настоятель Скорбященской церкви на Шпалерной улице») которое во всём пошло нам навстречу. Во всём, это действительно высокое доверие соотечественников наших, военнослужащих, которые знают, что мы не сделаем ничего плохого, мы не совершим ничего недостойного. И какая-то удивительная даже консолидация, и понимание того, что здесь происходит. Конечно, это загадка тех, кто стрелял. Загадка тех, кто исполнял эти экзекуции, кто привозил сюда на грузовиках, на машинах этих сограждан, соотечественников. Это действительно загадка, потому что потомки этих людей всё равно живут с нами, и потомство этих людей не физическое скорее, а духовное. Вот наследие тех, чья работа была в 30-х стрелять здесь – вот это должно быть нами преодолено.
00:48:43: Не стали мы тревожить кости, но хотя ребята в соседней яме тоже нашли двоих, всё-таки вытащили череп, потому что там в лобовой части было видно такое небольшое отверстие, покрытое зелёным цветом. Это окислы меди обычно дают зелёный цвет. Они предположили, что это пуля, но вытянуть её не удалось, так она в черепе и осталась. То есть видно, что человек был застрелен в затылок. Наверно, любая экспертиза это тоже подтвердит. Хотя я не эксперт, но так могу сказать, что всё-таки были расстрелы.
00:49:09: В том году я шурпом нащупал провал очередной, сегодня вскрыли (00:49:14: ТИТРЫ: «Владимир Уткин, командир поискового отряда «Раута»), оказалось два черепа и кости, полностью два скелета присутствуют.
- Это вот на глубине метр, да?
- Да. Потом пошли дальше в ту сторону и там ещё три шурфа до костей. Вот ещё один был шурф сегодня обнаружен на такой же глубине, за счёт провала ещё там наткнулись. Выкопали шурф, оказались тоже кости. Вот ещё такой же шурф был сегодня обнаружен, тоже на такой же глубине, тоже фрагменты костей. То есть ещё один человек, по крайней мере, один человек. Вот. Вскрывать не стали. Может быть, там больше. Ещё один шурф тоже был найден, тоже глубина приблизительно такая же, тоже внизу останки.
00:50:03 Вот, вот это вот (00:50:04 ТИТРЫ: «немецкая аэрофотосъёмка 1942 года) такая наша условная поляна, где мы сейчас производим раскопки. Вот здесь находится поклонный крест. На данный момент нами исследована вот эта тёмная местность, вот эта вот, где и обнаружены остатки захоронений, собственно тела, уже практически кости расстрелянных с пулями, с гильзами. Вот, если внимательно присмотреться, мы видим здесь вот такие как бы квадратные как бы ямки, так условно если можно их назвать. Вот это мы нашли в 2015 году вот эту линию.
00:50:35: Практически она вот вся вокруг в окрестности исследована, все проваленные ямы и так далее. Если бы даже тотальные были проведены раскопки, то они показывают, что, конечно, никаких там 30 000 погребённых нет. Наверно, речь может идти о сотнях. Кто они, почему он там расстреляны?
00:50:59: Но опять же, (00:50:59: ТИТРЫ: «Бол.Киурумяки (бывшая)» жители Киурумяки говорили, что они слышали же выстрелы, да.  И, тем не менее, до вот этой поляны (00:51:05 ТИТРЫ: «Поклонный крест и обнаруженные места расстрелов. Приютино»), где сейчас поклонный крест, там порядка 5-ти км от деревни. Всё-таки, не смотря на то, что это было ночью, было тихо, воздух там всё-таки сырой, плотный, соответственно, звук далеко разносится, но 5 – 7 км – далековато, чтобы услышать пистолетный выстрел. Винтовочный ещё туда-сюда, пистолетный нет, мало пороха, меньше гораздо шума от него. Поэтому можно предположить, что они слышали именно вот с этой стороны дороги, причём Хильда Матвеевна Ахокас говорила, что они, когда шли по дороге, то вот эти вот, там где кости торчали, - она рассказывала, (ну, если видели), находились именно с правой стороны, если стоять спиной к Киурмякам.
00:51:42: Вот этот снимок масштаба 1:40 000. Что же касается деревни Киурмяки, то я думаю, что это вот она. Здесь остались какие-то поля, видимо, ещё, потому что 10 лет ещё прошло, поля не успели ещё лесом зарасти, только редколесье, возможно, какое-то было. Здесь мы видим там какие-то ещё строения. И вот, по изучению этих аэрофото, меня заинтересовало 4 места. Одно так очень сильно заинтересовало, просто потому что там… Ну, начнём с того, что это территория полигона. Да, там производились артиллерийские какие-то стрельбы, там огромное количество воронок, буквально испещрено всё воронками. Но расстрельные ямы от воронок отличаются формой, потому что воронка – она либо круглая, либо продолговатая, если снаряд падал и взрывался как бы, или реактивный снаряд неуправляемый, или простой артиллерийский снаряд, то здесь ямы, не скажу квадратные, но, по крайней мере, они близко к квадрату, к прямоугольнику. Соответственно, воронка такая получиться не могла. Это находится в 3-х км от дороги в сторону Токсово от той самой поляны, где сейчас стоит поклонный крест. То есть там необходимо исследовать, примерно половина дороги на Киурмяки.
00:52:52: От дороги недалеко.
00:52:54: Ну как, метров 100, да?
00:52:56: Ну, может быть, 100, а может, больше, не знаю.
00:52:59: Нет, больше там нет.
00:53:02: Это от дороги недалеко, как направо, по правой стороне пойдёшь, и там после эта морошка росла, мы через это…
00:53:12: Морошка росла с правой стороны.
00:53:14: Да-да, с правой стороны, да.
00:53:15: Вот этот кусочек дороги нас интересует. Вот эта вот местность нас интересует. Если мы это всё приблизим, вот он, зигзаг этой дороги идёт, то мы увидим, что вот здесь есть съезд. (00:53:26: ТИТРЫ: «Немецкая аэрофотосъёмка 1942 года»). И вот, вот это то ли дорога, то ли канава – сказать не могу. Но мне всё-таки кажется, что это была, что это старая дорога. Вот это опушка леса находится и, как мы видим, вдоль опушки леса расположены такие ямы вот они в ряд идут, видите? Вот яма, вот яма, вот яма, вот яма, вот здесь яма. Это, в общем-то, дальше идут они. Вот эту вот местность я бы очень был бы рад, если кто-нибудь позволил туда пробраться. В общем-то, это и недалеко находится.
00:53:59: Вот, кстати, этот Митрофан Васильевич, ведь из него было и слова не вытянешь. У него такая привычка была: «Я потом скажу». Развели костёр, сидели, и я его чем-то там угостил, и у него разговорился язык и он мне сказал: «Ты знаешь, вот у меня был случай, и я через… до Токсово на паровичке доехал, а оттуда прошёл, значит, вот сюда на «16-800» место называется, там ещё такой бетонный блиндажик стоит, «теремок» его почему-то называли. И я, - говорит, - выхожу из кустов, смотрю: стоит машина, сидят двое, - говорит, - вот так на бугорке, а двое копают что-то. Я посмотрел, - говорит, - назад в кусты, значит. Эти выкопали, - говорит, - яму, их тут же застрелили, засыпали, сели в машину и уехали». Показал мне это место там, ну, такое песчаное сухое место. Вот, после на этом месте, значит, была подрывная такая площадка, на которой ненужные взрывали остатки боеприпасов. Там раскладывали, подкладывали шашки, подключали – рванёт, и всё. (00:55:11: ТИТРЫ: «Место подрыва списанных боеприпасов. «Теремок»). Вот какой. «И я, - говорит, - сидел до самого вечера, боялся, что если меня там кто-то заметит или увидит, то могли, - говорит, - и меня туда». Вот человек, проявляя вот такую осторожность, он поэтому, мне кажется, и выжил».
00:55:27: Первые расстрелы проводились в городе здесь непосредственно, у Петропавловской крепости. Затем, поскольку это всё же неудобно, с любой точки зрения, перенесли их на территорию полигона, и использовали в разное время разные участки полигона. А теперь о документальной стороне. Никаких подтверждений от ФСБ, от МВД и Министерства обороны мы не имеем о том или ином месте расстрела. До сих пор ни единого. Сохранились ли какие-нибудь документы с этим связанные? Как знать – не знаю и думаю, что да, где-то сохранились какие-то сохранились.
00:56:11: Я нашёл по актам место расстрела под Лодейным полем и думаю, может быть, туда привезли один из соловецких этапов, в котором был отец Павел Флоренский. По карте посмотрел, сверился,  с местными жителями поговорил, просчитал, а там было в акте написано: «От деревни такой-то на 2 км к югу, в таком-то месте». Всё просчитал… площадка завода, под завод укатана. Стал спрашивать: «У вас тут какой завод? Электроламповый? Он что, построен, нет?».
- Нет , не завод.
- Не железобетонный?
- Нет. Завод такой-то.
- А площадка?
- А площадку сделали.
- А завод построили?
- Завод не построили.
И многие из этих мест уже вот так закатаны или пропали каким-то образом. Некоторые уничтожались сознательно, как под Харьковом. Там бурами уничтожались. В Сибири известно, в Колпашево, там в 60-е годы бурили скважины и заливали какую-то жидкость. Видимо, следили, я говорю, за этими местами и каким-то образом уничтожали. И, как директор сказал кладбища Памяти жертв 9 января, у них тоже в первой половине 60-х годов, приезжали геологи на тот пустырь, где нам показали, где были места погребения, и какие-то там делали свои работы. Зачем геологам работать на обычном кладбище, что-то там бурить? Думаю, что это тоже с этим связано. Такие места были под плохим или под хорошим наблюдением, и до последних времён. И, может быть, не на местах, в городах каких-то маленьких, но в Москве, может быть, ещё дополнительно какой-то комплекс документов с этим связан. Вот туда же в 1940-м году привезли расстреливать поляков, одну из групп. То есть один лагерь привезли расстреливать в Медное, второй привезли расстреливать в Харьков. Вот. Там же и наших расстреливали граждан, просто Советского Союза в 1937-м году такой же был могильник. Как искать, как найти? Я беседовал с местными сотрудниками госбезопасности, они ничего не знали, в документах у них ничего не было. Но к ним, когда искали это место, и это, было придано этому международное значение, вот поляки. А поляки – это не так, как у нас. Поляки ставят вопрос каким образом? То есть как это так: о таком-то человеке, о Томаше, и ничего неизвестно, что с ним стало? Его арестовали, он находился в лагере, страна за это отвечает. Найдите то место где, что с ним стало, покажите. Вот они добиваются, добиваются этого таким образом. В итоге в Тверь приезжал сотрудник архива центрального аппарата из Москвы. Он приехал с картами, где, как они говорят, где были и привязки этого места к территории, это позволило быстро найти это место. Я думаю, даст Бог, многие эти места мы ещё, может быть, найдём по стране, а некоторые  нет.
00:59.05: Интернет-статьи.
00:59:40: Вопрос что с этим всем делать, с тем, что там находится? Потому что, сколько я не читаю, на полигон идёт огромное наступление со стороны властей и со стороны Всеволожского района, потому что там очень красивые места. Активно застраивается это вот ближайшее окружение Санкт-Петербурга, коттеджи, коттеджными посёлками, дачными посёлками, очень много, уже много и захвачено. Ну, в смысле захвачено дачными посёлками. Вот Углово особенно активно застраивается, со стороны Токсово наступают дачные посёлки. Поэтому я очень боюсь, что вот это просто возьмут и отдадут под какие-нибудь дачи или коттеджи, или что-то ещё. И люди прямо на костях будут жить, будут растить детей, совершенно не заморачиваясь о том, что лежит у них под клумбой или там под грядкой. Потому что мы вот сколько работаем на «пятачке», нас одни пригласили люди, сказали: «Посмотрите, мы 27 человек с огорода подняли». То есть люди ходили прямо вот по головам. Там один-то случай вообще вопиющий. Значит, десантник, и у него 20 см до дорожки до дома, от дороги прямо лежало, вот по голове его ходили 70 лет. Расспросили, - а нам всё равно, - мол. Мы говорим: «Давайте у вас проверим». А у него там грядочки аккуратненькие, там газончик, детишки играют там на газоне. Говорю: «Вы же, ребята, на кладбище живёте». «А, - говорит, - ерунда всё это столько лет прошло, не надо ничего».
01:00:58: Ну, и вот я думаю, понимаете, это какие должны быть, найтись общества, совсем другие, нравственные и физические, денежные средства, чтобы мы могли поступить по-человечески. Вскрыть это всё, эксгумировать и предать погребению нормально, по-человечески, исследовав. Наверно, не готовы к этому. Так не готовы были с Левашово поступить, так не готовы были с Бутово поступить. Тогда остаётся искать хотя бы эти места погребения, всё больше о них узнавать. Но, с другой стороны, вот рядом с нами эти поляки, которые исследовали именно три таких могильника: Харьков, Медное и Катынь. Они как раз исследовали полностью, каждую яму, каждое погребение, доставали все останки и перезахоронили их там же после исследования. Два разных подхода.
01:02:05: Дорогие отцы, братья и сестры! Я хотел, во-первых, поблагодарить всех вас, что вы нашли возможность в этот день быть здесь (01:02:17 ТИТРЫ: «протоиерей Роман Гуцу, благочинный Всеволожского округа») и почтить память безвинно убиенных здесь, расстрелянных наших соотечественников. В этом году впервые мы испросили официальное благословение на это мероприятие епископа нашего Всеволожского и Выборгского Игнатия, и это позволило нам в таком большем составе здесь быть из прихожан всеволожских храмов и всеволожского благочиния, и духовенство здесь присутствует. Это очень радостно, это говорит о том, что память будет сохраняться об этих страшных моментах нашей истории.
01:02:56: Из лучших случаев по России исследования надо назвать Дубовку под Воронежем. Там целенаправленно, не останавливаясь, последовательно исследуют место погребения времени массовых расстрелов «большого террора» и затем перезахоранивают останки. Так поступают…
01:03:24: А как получилось? То есть там была администрация инициатором?
01:03:29: Всегда есть энтузиасты, и чаще всего они помимо администрации. Ну, поддержали, никто не препятствовал, и вот так продолжается, как-то это сходится.
01:03:39: Его реабилитировали в 1967-м году. То есть и сразу же начали, это самое, дело заминать.
01:03:51: Почему Вы не предпринимали потом попыток вот как-то узнать более точно о судьбе отца и как это всё происходило?
01:03:56: Я спрашивал.
01:03:57: Спрашивали?
01:03:58: В Большом доме .
01:04:01: И что они отвечают?
01:04:02: Ничего не ответили. Что Ваш отец – капля в море. Я им сказал: «Вы знаете, капля эта для меня была всё море, которое меня утопило».
01:04:12: Возможно, ещё будут какие-то памятники открыты. И, может быть, даже много их будет открыто. Может быть, в порядок будут приведены и имеющиеся памятники, и эти новые памятники. И они встанут рядом с памятниками погибшим и пропавшим без вести во время войны. Но я бы ставил вопрос шире: не о памятниках, а о могилах. Где могилы? - это вопрос должен быть раньше вопроса о памятниках. Нужны дополнительные исследования, и не полусамодеятельные, как это у нас происходит, ведь у нас и по войне, в основном, это самодеятельные отряды поисковиков работают. Это не есть государственное дело, поставленное на серьёзную основу, как институт национальной памяти, широко говоря, даже не как учреждение. А то, что для нас это свято, мы эти могилы все планомерно, совершенно, государственно, вкладывая средства, отыскиваем, приводим в порядок и так далее. Ну и так же с репрессиями.
01:05:08: Перезахоронить надо. Но это должна, опять же, быть государственная программа. Всё нужно делать цивилизованно, законно, установленным порядком, получить разрешение (01:05:18 ТИТРЫ: «Валерий Евгеньевич Лукин, историк полигона, сотрудник Артиллерийского музея»), приехать и работать спокойно. Никто не запрещает со стороны командования. Поэтому, кто за это дело возьмётся – пожалуйста, будем только рады и окажем всяческую помощь и поддержку.
01:05:34: Тут, мне кажется, из сложностей-то государственного масштаба, одна, совершенно психологическая. Это толчок, воля государственная, решиться на это, а дальше пошло бы. Будь на то государственная воля для этого поиска, для этого сохранения, для этого увековечивания – Боже мой, конечно, пошло бы. Надо решиться, потому что, решившись, надо признать, на себя взять эту ответственность, что да, до сих пор сделано ещё очень мало, мы только ещё на каком-то пути, а надо сделать ещё больше. И тогда вопросы возникают: а почему раньше не сделано? Почему раньше не всё сделано? А почему мы теперь? Так это просто..  просто эти вопросы надо перейти спокойно. Да, не было сделано, не всё вообще всегда делается. Да, не сделали. Да, что-то не так сделали, да, недостаточно. Да, можно ещё сделать. Если есть на то понимание нравственной государственного уровня задачи, нужно только решимость её осуществить.


четверг, 4 августа 2016 г.

Вам хутор нужен ?

Продаем хутор 38 соток с домом 97г. постройки 300м2 жилой площади, электрическое и печное отопление - 3 печи и камин, внутренняя отделка деревом, в доме баня и гараж, подвал 200м2. Прописка. На участке колодец, курятник, овчарня, сенник, дровяник, столярка, капитальные парники, плодовые деревья. Кур, овец можем оставить. Подъезд к дому - асфальтированная дорога. Расположен в лесу в тихом месте Кингисеппского р-на Лен.области между селами Ванакюля и Калливере, 200м до р.Россонь, рыбалка, охота, грибы-ягоды отличные.




Если не дозвонитесь сразу (можем быть в лесу или на реке где связь не берет) шлите смс - перезвоним.

Цена 6,5 млн.руб. тел.8911-157-3387, 8911-085-7360 Тамара Васильевна.
Мейлом: vmv_3000@yahoo.com

воскресенье, 18 октября 2015 г.

Скит на Агафоновом лугу

Первая встреча с о. Серафимом (Елгиным) состоялась весной 1998 года. То был переломный период моей жизни - в том смысле, что все в ней поломалось. Но именно в такие времена человек лучше всего видит и слышит мир вокруг и других людей, и через то - Бога, едет не по накатанной колее, и не по привычным орбитам вращается, а попадает в новые миры, открываемые подчас даже в очень казалось бы знакомых местах.

 Так случилось и у меня. Место скита о. Серафима мне было уже давно известно. Не в смысле точки на карте, а в смысле района расположения. Я точно знал, что никаких религиозных объектов там нет. По своей прежней деятельности в ГГо им Воейкова я был вынужден неоднократно ходить пешком тем маршрутом, которым позднее буду не раз идти на скит. Когда были большие перерывы в автобусах, я тащил на себе пешком тяжелые бобины с широкой магнитной лентой для советских ЭВМ ныне забытой серии ЕС из Колтуши в Воейково, проходя заветный поворот на Коркинское озеро в районе, романтически называемом "Двенадцать берез".

Это было составной частью обязанностей стажера-исследователя, наряду с собиранием камней по весне на полях всеволожского совхоза "Размителево" под командованием пьяного сельского мужика в составе команды научных очкариков, которым прививали комплекс вины перед их сельскими братьями-тружениками, которым все время надо было помогать, да и много чего подобного еще околонаучного приводило меня в Воейково. В качестве развлечения я возвращался с семинаров не на автобусе, а по какой-нибудь теряющейся в лесах дороге, исследуя район.

Другим моим увлечением периода "гласности и перестройки" было неформальное объединение "Мир". Неформалы тоже удачно вписались в реставрационный бизнес: мы делали работу - а деньги получали какие-то неведомые люди. Смех смехом, но трудились мы с энтузиазмом, после городских объектов попали в усадьбу Оленина в Приютино, и тут так основательно поработали, что нас отправили в награду так же ударно работать на Валаам. В Приютино я даже ночевал, и в общении там впервые услышал словосочетание "расстрелы на Ржевском полигоне", которое тогда не тронуло ни ума, ни сердца. Господь очень тактично и неспешно вводит человека в предстоящее поприще и знакомит с будущими сотрудниками. Пройдет двадцать лет и мне придется вернуться сюда именно из-за темы расстрелов, а о.Серафим будет мне помогать в мемориализации района легендарного Порхового погреба в Ковалевском лесу, как человек, имеющий в этом краю уникальный статус и связи.

После этого вступления понятно, что меня очень удивил встретившийся в Тервеническом монастыре, куда я впервые решился выехать в предпасхальные дни, чтобы встретить Пасху вне городской суеты. Хотел я в Свирский, но там отказали, сославшись на нехватку места: братия вся ютилась в одной комнате. И попал я в женский монастырь на радость матушкам, которые нас так одарили работой, что мы трудились аж до пасхального крестного хода. Радость Пасхи нисколько не уменьшилась, но приобрела новый колорит: я понял, что монастырь - совсем другой мир, иная планета, там все переживается и понимается по-другому. И когда во время отдыха на бревнах сидя мой новый знакомый из деревни Озерки, неподалеку от Колтуши, рассказал, что в их краях живет монах, а усомнился, а после его уверений и обещания привести к этому монаху - заинтересовался.

К тому же поездка к монаху имела и практический интерес: я искал маршруты для наших "Витязей", компромиссно сочетающие близость к городу, дикую природу с элементами похода и религиозную ценность. А тут просто идеальный маршрут намечался. Поскольку я попал в приход св. Анастасии исключительно из-за наличия в нем деткой организации, я видел свой долг и имел желание послужить этим молодым - чтобы их жизнь сложилась лучше моей.

Сам неофит, я открывал для себя свою страну заново - вместо карты великих строек и великих сражений мне открывалась карта святынь, святых, забытых мест памяти моего рода, страшных мест тайных казней и очагов обитания верующих, с которыми завязывались связи - мы были ростками новой церковной поросли на черном выжженом пепелище постсоветской России. И всякий поход, нечто среднее между туризмом и паломничеством, превращался сам собой в разведвыход. А всякая находка обретала доп смысл - не только для себя ищу.

К этим мотивам прибавлялся и еще один: обращение отца. В отличие от крестившейся и пытавшейся воцерковляться мамы, отец твердо исповедовал себя атеистом. Поэтому вовлекать его в церковный мир я старался исподволь: через встречи и помощь в моих делах, как бы неявно мы служили Богу вместе. Посему я не стал акцентировать тему монашества, а сказал отцу, что мне нужна его помощь в качестве водителя. Ведь искать по дорогам легче на машине, чем пешком.

В молодости родители были автотуристами, у меня до сих пор стоят часы с гравировкой: "Приз журнала "За рулем". И отец, к моей радости, согласился. Но его чуткое ухо все же уловило, что едем мы к монаху, и он предупредил: чтобы без длинных общений, только по делу, и он - только водитель. Я обещал все деловые разговоры завершить в пятнадцать минут максимум, упирая на поиск дороги.

До Озерков мы добрались быстро и просто. Там взяли на борт в качестве провожатого моего знакомого по Тервеничам, а он прихватил еще кого-то в кампанию и взял в подарок монаху лукошко ягод. Потом мы долго ехали по петляющей в лесу дороге и очень не сразу догадались, что это петляние скрывало от нас кружение вокруг озера. Догадавшись об этом где-то на шестом круге, мы остановились у одного из пионерлагов, которых там много было, я после безуспешных зовов перелез забор и пошел искать сторожа. Нас допросили с пристрастием - кто, откуда и зачем нам о.Зосима? По некотором размышлении, сочтя нас достойными доверия, сторож открыл нам тайну - как выйти из заколдованного круга и оказаться на прямой и единственной дороге на скит.

На этой дороге нас ожидал еще проезд через владения фермера, который то ли не питал симпатии к монаху, то ли, наоборот, очень его берег - он выпускал на вольную охоту штук шесть здоровенных собак, и впоследствии о. Серафим жаловался, что без молитвы там ходить трудно. А мне как мало способному к молитве, советовал оставлять палку на подходе к фермерским краям, что я и делал. Однажды я ее забыл и испытал подлинный молитвенный экстаз, увидев в нескольких метрах от себя внимательные звериные глаза огромного пса. Дело кончилось хорошо, но больше я палку не забывал. А в районе Коркинаского озера я шел сквозь сочетание мужского мата, женского визга, а где-то и постреливали, там молитва шла как песня, так что пешком на скит ходить было духовно полезно, но опасно.

В первый же раз отцовский "Жигуленок" спокойно доехал до широкого луга, кое-где заросшего кустами, прорезанного мелиоративными канавами, после нескольких минут езды по однообразной равнине мы увидели большой крест из толстых брусов у огромного камня, а в метрах ста пятидесяти от него слабо огороженное жилье в виде двух бытовок, пространство между которыми было перекрыто навесом.

Как выглядел о.Серафим (тогда - инок Зосима) в то первое посещение я не помню: наслоилось множество последующих посещений. Но во всех них есть одинаковый момент: чаще всего он выходил навстречу, как будто знал, что едут или идут гости. Я решил однажды удивить его, прошел лесом и стал палаткой на р. Черная, у сгоревшего моста, и налегке пошел на скит, думая выйти с необычной стороны. Но он все равно мне шел навстречу, улыбнулся и сказал: "Ну вот, идет не оттуда, а отсюда. Ну да земля круглая"

Позднейшие воспоминания, подкрепленные фото: коренастый невысокий седобородый старик в черных брюках, ботинках и клетчатой бело-синей рубашке
Из монашеского антуража только скуфейка на голове. Вероятно, таким он был и тогда, в первый раз. Как мы представились, что кто говорил, как подарили ягоды и о чем договорились - никак не могу вспомнить. Все вытеснило воспоминание нашего разговора в его келье - это был левый балок, в котором помещалось всего ничего: лежанка под окном, стол с свечами и иконами, печка и стул. Он сидел на лежанке, я на стуле. И я говорил, все больше и больше проникаясь к нему доверием и радуясь неожиданной легкости самораскрытия, какой нигде не достигал, даже на исповеди шло трудно - а с ним было легко, как будто мы очень давно знакомы, и я твердо знаю, что ему можно доверить решительно все. Помню, что даже появились слезы. Как мы разговорились и что я рассказывал не помню, а вот ощущение радости неожиданной находки было очень явным. Эта келья много слышала за десять последующих лет. И как-то о.Серафим сказал несколько раз: "Ты приезжай почаще, надо сверять часы. Я ведь молюсь за тебя" А когда однажды я своим авантюризмом вызвал его неудовольствие, он сухо заметил: "Знаешь, если бы не молитва за тебя, ты бы только успевал поворачиваться", и я знал, что это не просто слова. Духовный рубеж не преодолевается легко  и быстро, и привычные люди, и привычные искушения не оставляют легко. И очень важно было для меня, что где-то в лесу под Колтушами есть место и человек, готовые принять меня таким как есть в любое время дня и ночи.
Однажды мне привелось и ночевать у него, в соседнем вагончике. Наутро я выходил в путь с ощущением что выхожу из-под какого-то "зонтика" абсолютной защиты - и действительно, меня ожидали страшные открытия, погибла мама, и эта последняя ночь, отделившая две половинки жизни, тоже связана с этим местом и человеком.
Это был чудесный день. Но за все хорошее надо платить - и я, очнувшись от неожиданного потока откровенности, ощутил страх: я понял, что скандала с отцом не избежать, времени прошло совсем не обещанные пятнадцать минут.
Выходили мы из кельи вместе, я шел к машине, в которой хмурый как туча сидел отец, и скучали наши попутчики. Сейчас грянет гром...

- Некотороые сильно верующие просят подождать пятнадцать минут, а вместо этого неверующим приходится сидеть неизвестно сколько... - отец набирал обороты, а мы с оС подходили к машине. Я остановился в нерешительности перед отцом, а оС подошел к "Жигулям" и облокотившись на крышу и глядя на отца сверху вниз, с философским спокойствием произнес, как бы завершив его речь:

- Да, у каждого свои немощи...

И тут случилось второе чудо: отец взглянул на монаха... и улыбнулся. И все, инцидент был исчерпан. Потом мы с отцом не раз приезжали вместе.


 Он никогда не расточал похвал, но был совершенно очевидный контраст восприятия - обычного шквала критики, сопровождавшего наши беседы на околоцерковные темы, по отношению к оС не было. Однажды он в сердцах сказал:
- Вот вы православные, а своего монаха не можете светом обеспечить. Вот, возьми, отдай ему, - и передал мне пакет, в котором была лампа и светал, специальный бездымный раствор. Свечи коптили и сжигали кислород, да и светили плохо. В тесной келье было душно, темновато - и зрение оС ощутимо падало. А молиться ему благословил Владыко Иоанн Снычев, напутствуя на отшельническое житие в скиту, вначале оформленном как крестьянское хозяйство, за тех безымянных народных ополченцев, которых без счета гнали на смерть по этим лесным дорогам на Невский пятачек, где солдатская жизнь в среднем продолжалась дня три.
По рассказам оС за леском было место, где им выдавали оружие (одну винтовку на троих, как водится, добудешь оружие в бою) и дальше начинался их 30-километровый путь к смерти. Я прошел этой дорогой, готовя маршрут для "Витязей", и это отдельный рассказ. А оС был тогда очень акцентирован на собирании имен и любых сведений о пропавших солдатах. Ему хотелось, чтобы скит был местом хранения памяти. И чтобы на нем был колокольный звон по погибшим. Мне кажется, что эти намерения ушли вместо с ним. Не мне судить, хорошо это или плохо - важно, что был такой человек, поминавший тех, кого страна постаралась забыть.
Это его качество очень нас сродняло - далеко не все, даже очень симпатичные мне люди, в том числе и священники, чувствуют актуальность темы памяти, родовых грехов, исторической правды как нечто основное, без чего все наши реакции на вызовы сегодняшнего дня - просто коньюнктурная мишура. "Спасаемся корнями", - не раз говорил мне оС. И потому молитва за усопших, чтение Псалтири были у него окрашены этим контекстом привязки к конкретике места.

А света на скиту не было еще очень долго, у Лавры просто не было денег тянуть линию семь километров - от крайнего жилья. Не было также и телефона, не было колодца (глину долго не могли прокопать, кольца уходили в нее и вязли) - поэтому воду возили в бочке. А весной и осенью не было и дороги. Впрочем это было порой очень кстати, потому что защитить скит от лихих людей мог только Господь, что Он не раз и совершал разными путями. Однажды, когда я еле дошел, чуть не утопив сапог в одном месте на раскисшей глинистой дороге, оС заметил, что это Господь кое-кому мешает сюда прийти. Мешали иной раз и лесовозы, своими могучими огромными колесами пропахивая глубокие колеи - тогда приходилось прыгать с одного края дороги на другой, ища пути.

А однажды оС, иллюстрируя тезис о необходимости постоянной молитвы, вздохнул, припоминая: "Выйти надо бывает, крепко помолясь - выходишь, а напротив кельи стоят шестеро с камнями в руках". Как память о тех временах в вольере около кельи бегает оставленная из уважения к заслугам верная старая собака: этот пес прославился тем, что в прыжке выбил орудие убийства, занесенное над головой оС - и, приняв удар на себя, потерял зрение. А сколько духовных ударов принял на себя сам оС, знает только Господь.

Лаврское начальство далеко не сразу признало скит своим. То есть вроде бы у Лавры скитов нет, но и монахи лаврские на скиты не очень-то просятся. Когда стали посылать на помощь о. Зосиме (а потом и о. Серафиму) послушников, они очень быстро понимали, что бездорожье, безлюдье, а то еще хуже -лихие люди, отсутствие воды, еды, связи и прочие атрибуты древнего пустынножительства явно не в их вкусе. И бежали со всех ног обратно под любым предлогом. Сам основатель их не осуждал, только сокрушался, что ныне в монах идут компьютерщики, и им колоть дрова, да в туалет на мороз ходить, все это тяжко, конечно. Сам же он был еще крепкий старик, и мог самостоятельно раскидать машину грунта, если было надо. И никто не догадывался, что живет этот человек чудом, за пределами понятий сегодняшней медицины. Живет потому, что делает нужное Богу дело.

Он же сам осознавал это вполне. "Мы что? - указывая на себя, вопрошал он риторически. - Земля, грязь, ничто. Господь творит." И Господь творил чудеса. Было видно, что на этом пустом пространстве реализуется какой-то неведомый план. Вот с храмом, например, уж точно не человеческая воля. Сперва было решено делать часовню. И проект делали под часовню. Храм потому и маленький. А когда стали землю под нее освящать, то ли перепутали место в служебнике, то ли кто-то что-то перерешил по ходу - но место освятили под храм. Пришлось предусмотреть и алтарь.

И реакция невидимого мира была очевидной - и поддержка, и противление. Как-то о.Серафим заметил по поводу моих сокрушений, что храм медленно растет: "Да как же тут быстро расти, если даже и поработать не всякому удается? Вот недавно один полез было трудиться на стену, а ему голос: ты что это, с ума сошел? а ну вон отсюда! - так и убежал". Раз в полтора-два месяца от благодетеля приходила машина бревен, и храм подрастал на несколько венцов. И снова замирал в ожидании следующего рывка.

Однажды мы с приятелем пришли на скит и напросились на работу на храме. о.Серафим улыбнулся и сказал: "Чтобы вас не обидеть, не откажу. Но только вот условие: вам каждому по метру стены конопатить, не больше" - "А почему только метр?" - "Метра вполне хватит, чтобы Ангел церковный молился за вас, а больше никак нельзя, потому что вы конопатить ведь не умеете..." Мы свои метры проконопатили на совесть, и Ангел церковный, наверное, не забывает нас поминать. По крайней мере мне выпало именно в этой церкви читать Псалтирь над гробом о.Серафима, пока не началось отпевание. А потом нести крышку гроба вокруг ее стен, тех самых, нами проконопаченных. Трудно совместить слезы и боль зимнего прощания и солнечные радостные воспоминания о тех походах на скит, когда все росло как бы из ничего, и слово "смерть" даже не появлялось на горизонте. Для нас, приходивших - не появлялось. о.Серафим жил ощутимо иначе, и эта глубина жизни, в которую нет входа, как бы пропасть, разделяющая нас, была мне все время очевидна.

Для него мир усопших не представлял собой что-то далекое и нежеланное. Словно тени тысяч жизней, отгоревших раньше времени, отпущенного Господом, в пекле Невского пятачка, являлись ему в тишине ночи, и он мне не рассказывал об этом подробно, только пару раз вскользь упомянул. Он считал себя ответственным за память, за молитву, был уверен, что они ее ждут и что тот мир отвечает нашему, когда мы внимательны к своим усопшим. К понятию родового греха он относился предельно серьезно. "Сам ведь знаешь, какие у тебя корни..." - говорил он мне, напутствуя и поддерживая во всяких начинаниях, связанных с покаянием.



Когда я ставил кресты, а их пришлось воздвигать не единожды, и мне было совсем неочевидно, что крест в лесу, на забытом скиту забытого старца Амфилохия в Рекони может что-либо изменить в мире, где действуют совсем иные силы и интересы, он уверенно говорил: "Не волнуйся, сработают со временем все твои крестики. Иди и дальше покаянным маршем" И я шел, и было легче идти, зная, что в любой точке земли его слух услышит меня.

Я не рефлексировал так глубоко, чтобы поставить себе вопрос: а может он прозорливый? Когда живешь рядом и общаешься близко, как-то не об этом думаешь. Но иногда в память западали необъяснимые слова, о которых я почему-то не переспрашивал. Помню, как написал очень резкое письмо, и в следующем визите на скит машинально отметил его как бы в сторону от разговора сказанную мысль: "Смотри, твои слова слышатся на весь мир" А ведь письмо было ручкой, не по интернету написано. Он вообще очень осторожно относился к слову. Говорил: "будь осторожен, не говори кому попало, вот в пределах этой кельи да на исповеди духовнику - можно; а если будешь слова раскидывать, то даешь их лукавому - и он получает тогда право ими пользоваться" Учил не говорить о важном пока не выполнил, не многих посвязщать в свои планы.

Я спрашивал его: " А кто Вас учит быть монахом?" - "Бесы и начальство, когда провинишься" Никаких старцев у него не было, и святых отцов он постигал сам, сетуя на трудности прочтения. Было видно, что он сам напряженно идет вперед. Строит скит, строит себя. Я удивлялся его безотказности в молитве, ведь это труд, а он принимал мои записки с комментариями, и принимал людей, которых я с собой приводил. Я сейчас понимаю, каким страшным искушением были мы все для него, весь этот поток паломников-неофитов. Когда я в Лавре я решил получить благословение у архим. Назария, наместника, он оказался уже осведомлен о моих хождениях на скит в одиночку и коллективно.
 - Ты мне монаха не порти! - с гневом выговаривал мне игумен. - Ты мне старца из него не делай!
- Я не делаю...
- Ты зачем это устраиваешь туда паломничества? Зачем - как к старцу с вопрошаниями?
- Ну, я же нее опытный, как старшего брата...
- Он тоже еще растет. Он монах, да, но он... торопится.
- Ну а как же общаться, он же и по возрасту мне в отцы годится, спорить что ли?
- Да! Спорь. Благословляю тебя ему возражать. А если будешь продолжать в том же духе, запрещу вообще на скит ходить.

Мне не хотелось потерять о. Серафима, и я решил - буду выполнять благословение. Теперь на каждое его предложение я твердо отвечал: нет, я так не считаю.
После нескольких таких пассажей о. Серафим мягко улыбнулся и сказал, поднеся руку к скуфейке: "Наверное, Дима, тебе эта голова не поможет,  - буду за тебя молиться" Я думаю, что он все понял. А я стал осторожнее с людьми, и выяснил, что игумен-то был прав, моими усилиями лукавый уже воспользовался, и когда я отказался передавать письмо на скит, сказав, что лучше самим идти и просить - мне с немалой обидой отвечали, что это вроде бы уже и моя обязанность: незаметно вошел в роль Мотовилова при старце Серафиме.

Другой момент, чуть было не ставший финалом наших отношений, был в период повального увлечения псевдоиконой "Воскрешающая Русь", там использована иконография Преображения Господня, но вместо Христа изображена Богородица, и этот продукт деятельности сектантов из Богородичного центра, как и все прочие, обременен всякой ложной мистикой. В наше сестричество милосердия тогда ходила суперактивная, как все бывшие бизнесмены, сестра-неофитка Клавдия, бросившая свое кафе и занявшаяся делами богоугодными, коим она относила и дистрибьютерскую деятельность с вышеупомянутой псевдоиконой. Она ходила с ней на груди по улицам, раздавала в больнице, развозила на совей машине по городу - в стиле рекламной акции, поскольку никакого церковного воспитания она не прошла и считала себя уже просвещенной самим фактом доверия к ней Божиих людей, активно использовавших ее недюжинный пропагандистский потенциал. Когда наши отцы выяснили, что больница уже заклеена этими изображениями, и меня призвали к ответу, я имел с Клавой нелицеприятную беседу, завершившуюся полным разрывом отношений - впредь до ее покаяния. Но к моему ужасу, она успела и на скит отвезти большой список, и он красовался на видном месте. Теперь мне нужно было выяснить отношение к этому искушению о. Серафима.

Я помню, как шел на скит и чуть не плакал. Я понимал, что о.Серафим вполне может быть на стороне Клавы, ведь уже приходилось видеть в пещерном монастыре в Костомарово в Воронежской обл эту псевдоикону в замаскированном виде, нижняя часть с сомнительными изображениями закрыта привезенной из Почаева тряпочкой с изображением стопы Богородицы. Такие "перевертыши" в эпоху тотального неофитства были на каждом шагу, и мне было тревожно от ожидания неизвестной реакции о.Серафима на мое предложение снять псевдоикону и удалить со скита. Я заготовил к встрече все возможные аргументы, почерпнутые из книжек, включая самый, на мой взгляд "весомый": есть более 600 икон Богородицы, и Она не обидится, если мы не почтим еще одну истинную икону ошибочно, зато точно оскорбится, если легко примем ложную. Все эти аргументы я изложил и заключил тем, что Священноначалие ее не признало. о.Серафим помолчал, потом вздохнул: "Ну вот этот последний аргумент оспорить нельзя, если Священноначалие не признало, то и спорить не о чем".

О начале своей монашеской жизни о.Серафим не распространялся. Единственное что я помню, врезалось в память, как он рассказывал о первой зиме на скиту. Спал сидя, подложив кота под бороду для тепла, в вагончике были щели, и поддувало сильно, так что замерзнуть было немудрено. И ходил он в храм  в Колтуши пешком, пока не подарил ему доброжелатель старенький "Запорожец", который служил ему в пору более-менее проезжих дорог. Помню еще его упоминание, как ходил он, не выдержав бесовских страхований, к о. Николаю Гурьянову на псковский о.Залита, чтобы испросить себе какое-нибудь другое, не такое гиблое место. А о.Николай даже не подпустил его к себе, как увидел идущим к нему, замахал руками:" Чего пришел? иди назад, назад - там твое место!"
Он покорился и пошел на скит, умирать. Думал, что долго не протянет. Как оказалось, Господь судил иначе, процесс растянулся на десять лет.

Удивительно, как точно сводит Промысел Божий людей. Спустя двенадцать лет вспоминая пережитое вместе с другими, впервые увидевшими друг друга людьми, каждый из которых, как и я, считал себя особенно близким о.Серафиму, и знать не знал о множестве других, я понял как много схожего было в наших судьбах, и оттого, может быть и было интуитивное ощущение близости и острой необходимости мне этого человека. Он прошел ту же тропу, по которой вел Господь и меня к покаянию, но в силу большей цельности личности прошел больше и прямее. Сам он избегал говорить о своем до-монашеском прошлом, и я стеснялся его смутить такими вопросами, мне казалось это нетактичным: ведь монах умер для мира, зачем пытаться его вернуть в прошлое, которого больше нет. Как выяснилось, так думали далеко не все, и эти его невысказанные страдания от невидимых ран мне стали известны уже гораздо позже, после его смерти.

Но был один эпизод, когда я ясно почувствовал, как силы тьмы "любят" владеть информацией о нашей истории, и используют ее. Однажды я поделился с о.Серафимом одним из множества своих наивных мечтаний: хочу, дескать, испросить у Господа дар видеть духовные пути людей. о.Серафим задумчиво покачал головой: "Да, Господь может тебе попустить за такие молитвы... только смотри, оттуда-ли дар-то будет".
Мне было не совсем понятно это его высказывание, и я его запомнил, чтобы после обдумать, как и многое другое. Наши встречи не были очень длинными, он как-то умел их завершать с исчерпанием моих вопросов, и я сам ощущал, что - пора. После я шел какое-то время по дороге, а в сосняке сворачивал в лес, садился на землю и записывал, чтобы удержать в памяти слова, которые мне были не вполне ясны, но ощущались нужными и важными. Так было и с этим непонятным мне ответом. Однако вскоре обстоятельства жизни все разъяснили: Господь общается с нами не словами бессильного человеческого языка, а силой житейских ситуаций, которые ну очень трудно не понять.

Одна суперправлославная дама, услыхав мой восторженный отзыв о ските и монахе на нем, презрительно заметила: "Да Вы просто не знаете, кто этот Ваш монах Серафим в прошлом. Это же бывший... - и назвала очень весомую должность из эпохи советской номенклатуры. А чтобы окончательно добить мои иллюзии, живописала его образ в прошлом, - он любил по вечерам приехать прогуливаться в городской сад, а у ворот сада его ждала служебная машина с шофером." Дама торжествующе взглянула, но моя реакция ее разочаровала. На мое счастье, этот бесовский "удар под дых" был уже не первым, я уже научился отвечать. Первый раз я нашел ответ интуитивно. Как сказал бы о.Серафим, это тебе Дух Святой подсказал. Когда мне подобным же образом решил "открыть глаза" на подлинную сущность о.Алексея Крылова, настоятеля Чесмы, один из консервативно настроенных церковных "больших людей", я неожиданно для себя в ответ сказал: "Вот спасибо, я теперь буду знать... - и пока мой собеседник расплывался в улыбке, выдержав паузу добавил, - он ведь меня взял с улицы и на работу, накормил, терпел, а после крестил и очень много помогал, поэтому я за него молюсь всегда. Но раз он к тому же еще и такой грешник, с этого дня я буду молиться за него в два раза чаще". Никогда не забуду вытянувшуюся физиономию моего собеседника, утратившую на время благочестивый камуфляж.
Примерно также я отвечал и про о.Серафима. И действительно с этого дня я стал ощущать его себе гораздо ближе. А случаи эти я запомнил. Часто, осуждая, мы становимся рупором бесов - и сами даем им компромат на себя, делаясь их союзниками.

В этом отношении я повзрослел благодаря бесовской информации: я понял, что не только о. Серафим мне нужен, а я ему тоже. Пусть я ничто по сравнению с ним в духовном плане - самому сильному человеку всегда нужен другой человек, чтобы поддержал, сочувствовал, молился. Это ведь у всяких там гуру на Востоке молитва заключена в личной силе, а у нас трезвое отношение к этому: сила не в чем ином как в любви между нами, и Христос быть обещал именно посреди тех, кто собран любовью к Нему и между собой. И если раньше я ходил на скит решать свои и чужие проблемы, то теперь я ходил навестить своего монаха и поздравить с праздником, как если бы это был мой дедушка. В День Победы я нес ему цветы, и мы вместе их возлагали ко кресту, на камне возле которого была пробитая каска, найденная в этих же краях. Кроме жертв Невского пятачка, о. Серафим помнил и других убиенных: в недалеко от скита находившейся деревне Березовка, от которой теперь осталось на карте только одноименное урочище, стоял в войну комендантский взвод. Кого, сколько и где в окрестностях Березовки уложили эти солдаты, исполнявшие приговоры трибунала, не знает никто. Исчезла Березовка, осталась земля безымянных могил.

В каком-то отношении я ощущал себя по отношению к нему как обычный солдат - по отношению к бойцу спецназа. Или как мальчишка из тыла, который мечтает тоже попасть на фронт. И шлет фронтовику подарки, чтобы тот лучше бил врага. Такой был несколько романтический образ. Мне он не советовал брать на себя много молитвы за людей: "Не выходи один на один с бесами, действуй в составе всей армии: ты ведь можешь подавать записки на Литургию. А сам молись за немногих близких". Отлично помню, как примерно в это же время мой огромный помянник куда-то исчез средь бела дня, и больше я уже таких гигантских списков не писал.

Среди множества людей, с которыми я бывал на скиту, большинство уединялось для беседы с о. Серафимом с глазу на глаз, но бывали случаи, когда я становился свидетелем разговоров, и частью серьезных, частью шутливых ответов его. А бывали и курьезы. Например, мы с одним братом во Христе принесли в постный день торт, совершенно не подумав куда и зачем идем, решили монаха угостить. Смешно и стыдно, но всякий. наверное, может вспомнить за собой массу глупостей, да и дело давнее. о. Серафим не моргнувши глазом, поставил его на стол, разлил чай, торт разрезал и начал беседу с нами. Поскольку беседабыла о наболевшем, то первые куски мы проглотили не заметив. Мой спутник только что потерпел катастрофу в личной жизни и рассказывал, пытаясь получить вразумление как теперь быть и что теперь делать. Суть дела была в том, что он решил сразу правильно расставить акценты в предполагаемой брачной жизни, известив сестру во Христе, которой делал предложение, что ему видится такой примерно план дальнейшей жизни: они, по примеру прп. Серафима Вырицкого, проживут как муж с женой, потом как брат с сестрой, а потом примут схиму и закончат свои дни как приснопамятные святые супруги в Вырице. Девушка была недостаточно духовна, чтобы сразу оценить открывающиеся перспективы совместного спасения, она от него убежала. И теперь он излагал о. Серафиму что-то про брачный идеализм, о котором читал в трудах проштудированных богословов. о. Серафим сочувственно слушал, потом склонившись и не глядя на нас как-то чуть заметно затрясся всем телом, и я подумал, что он плачет... но через мгновение понял, что он не в силах удержать смеха. Понял это и рассказчик, и возмутился. о.Серафим, еще смеясь, стал извиняться: "Прости, родной, я понимаю... брачный идеализм... идеализм это хорошо - идиотизм плохо". Потом мы как-то съехали с темы брака, благо вопросов было море, и не заметили, как за разговором сами съели весь своей торт. Когда мы это поняли, то вспомнили и про постный день. Но о. Серафим, безмятежно улыбаясь, поблагодарил нас за чаепитие, и мы переглянулись - и, извинившись, поблагодарили его за урок. Сейчас я удивляюсь этой открытости и простоте, которой было не страшно открываться таким как есть, и радостно знать, что есть человек, который тебя примет в любое время дня и ночи, если надо.

Принося ему свое прошлое "без купюр", я чувствовал, как освобождаюсь от власти этого прошлого. Это было непросто, потому что люди прошлого цепко держатся за ту память, от которой ты хочешь уйти: мы тебя знаем! И часто другой ты им не нужен, нужен только прежний. Как сказал мне один из близких когда-то людей: если я через два года узнаю, что ты еще в Церкви, я скажу, что Димы больше нет.  Но это еще не самое страшное. Опаснее, когда на словах признают, а на деле ищут в тебе старое, а не новое. И уж совсем редкость, когда ты вдруг обнаруживаешь, что человек из твоего прошлого мира тоже пытается совершить побег ко Христу - и такие люди были тоже мне подарены Господом. Одна из них, моя бывшая подчиненная, пришла ко Христу в долгой и тяжкой болезни, и ее невыносимые страдания, казалось, почти ничего не оставив от тела, совершенно переменили, очистили ее душу. И ей я помог добраться на скит. о.Серафим, как она рассказывала мне уже после его кончины, молча встал перед ней на колени - и без всяких слов она поняла, насколько он ощущает и сопереживает ее страдание, и радуется ее стойкости и грандиозной покаянной перемене, которую такой страшной ценой совершает в ней Господь. А мне он как-то сказал, что есть страдающие люди, рядом с которыми становишься и сам немножко чище.

Вместе с ней мы пробрались в больничную палату, где он был подключен к аппарату искусственного вентилирования легких. Тяжело было смотреть как с шумом работает эта машина, поддерживающая его жизнь. Мы попали удачно. Несколько минут в палате были только мы и он, и мы оба по очереди взяли его за руку, в надежде, что он ощутит и ответит. Потом пришел разгневанный сын Иван, его возмущение было понятно, но и нас он по-своему понимал, выпроваживая, обещал обязательно допустить, когда отцу станет полегче.



Тогда мы еще надеялись, что полегче - станет. На блоге я собирал имена для совместной молитвы, и много людей молилось. Но видно Господь уже все решил. И на отпевании Владыко Назарий, тот самый наместник Лавры, теперь ставший епископом, который когда-то благословлял меня спорить с о. Серафимом, сказал, что эти последние полгода страданий до конца очистили душу усопшего монаха, приготовив его к встрече с Господом. В меня и сейчас не вмещается этот образ очистительного страдания: беспомощно лежащий обнаженный остриженный человек, наполовину прикрытый простыней, и мерное движение воздуха в аппарате ИВЛ, вдыхающее в него жизнь. Наверное, моя спутница, перед которой он когда-то стал на колени, могла пережить это лучше меня, из глубины своего сходного опыта, через который только и можно отчасти понять другого человека.

По мере врастания в церковную жизнь я все больше и больше чувствовал, что упускать нельзя не только слова проповедей о.Александра, нашего настоятеля и моего духовника, которые я до эпохи диктофонов просто запоминал слов в слово и записывал по памяти, как и слова о. Серафима. Становилось понятно, что вся ткань церковной жизни полна незаметных чудес, вся она огромная ценность, и так обидно, что каждый день исчезает из памяти, вытесняясь новым днем, не оставляя ничего или почти ничего. Я стал записывать свои церковные будни в коротких рассказах типа лирического дневника.


 Потом настала эпоха походов в Реконь и исследования истории заброшенного монастыря, все это тоже обрастало рассказами - сперва для мамы, которая благодаря им могла, уже не имея возможности ходить в походы, тоже приобщиться этой благодати. А потом - для будущих монахов, которыми придется меньше трудиться, раскапывая историю монастыря, который будет, несомненно, возрождаться. Я носил о. Сераифиму и эти опусы. Он сказал тогда, что мне надо понемногу, но постоянно писать. Господь управит куда это употребить. Я возразил, что употребить это для широкой публики невозможно - я же не из святых отцов, чтобы мои писания читали и назидались. Он ответил: "Если, не дай Бог, ты когда-нибудь станешь святым, то тебя точно никто читать не будет. А пока ты грешник, грешники тебя читать будут и может быть кто-нибудь что-нибудь полезное поймет." о.Александр считал мои занятия графоманством, и в итоге я так и не пришел к однозначному мнению, стоит ли мне писать. Поэтому пишу когда уж очень прижмет - вот как сейчас.

А сейчас я взялся за перо (вернее за клавиатуру компа) потому, что уж очень стало обидно слышать о ските неприязненное суждение. Недавно мы с одной из сестер, которой очень помогла своевременная беседа о.Серафима, поехали навестить его на скиту. Прочли ему литию, помолились каждый как умели. Побродили по красивым дорожкам среди красивых зданий. Вспомнили, как ехали туда давней уже зимой, когда было очень ей трудно, и они с о. Серафимом долго говорили в подвале, где топка в келейном корпусе. В другие места женщину, видимо, было вести нельзя, а на улице холод. Я согревался тем, что греб снег. Помню, как они вышли, и лица светлые - особенно у нее по контрасту было заметно. Мне о.Серафим тогда одобрительно сказал: "Ну что ж, и ты немного заработал себе на спасение. Хорошо, что приехали. А снег ты приезжай грести почаще".

И вот мы снова здесь, и с нами ее дочь, к судьбе и жизни которой прямо относилась та давнишняя зимняя беседа в котельной с о. Серафимом и в чьей судьбе он принял решающее участие еще до ее рождения, -  и теплая ниточка в прошлое снова оживает. Мне кажется, что ни эти фундаментальные постройки, среди которых бывшая келья-вагончик затерялась и стала незаметна, ни шлгбаум, которым перегородили дорогу новые русские, ни торопливость священника, который среди многих важных дел не мог оторваться отслужить с нами литию, ограничившись тем, что дал нам свечи, ни наслоения событий прошедших лет не могут ничего изменить в той светлой части памяти, которая связана с этим местом. И потому так контрастно прозвучала для меня оценка одной дамы, собиравшейся домой и случайно разговорившейся со мной из-за места для парковки (теперь перед шлагбаумом выстраивается целая цепь машин грибников, которую мы сперва было приняли за машины прихожан, приехавших на службу в скит): "Мы много ездим с мужем по монастырям, но к этому скиту отношение у меня негативное, - сказала она. - Здесь все закрыто, никто с тобой не собирается разговаривать, и крутятся какие-то криминальные типы". Я растерялся, не зная что отвечать. Наверное, она права. Все не так, как в той памяти, с которой мне доживать свой век. Неофитство, церковную юность нельзя вернуть и заново прожить, как и юность обыкновенную - уж какая была, такая была.

Век твой юный единожды прожит.
Не поможет тебе, не поможет
Возвращение к старым местам
- так справедливо писал Городницкий, и это верно и для духовной жизни. Ведь трезвение мы себе испрашиваем первым в молитве о преложении Святых Даров на Литургии. Поэтому как бы ни были сладки наши грезы о прошлом, надо уметь трезво видеть и сегодняшний день. Но именно с союзом "и", потому что день вчерашний никуда не ушел, и о. Серафим пребывает на своем скиту и телом, и душой, сам он в этом не сомневался и нам заповедал так верить. Это традиция, которая относится не только к канонизированным святым. Просто когда есть прп. Сергий, то на фоне его святости меркнет всякая тень в житии нынешних монахов, населяющих его древнюю обитель. Вернее, их и освящает этот свет, неистощимо идущий от праведника.

Вот и стал я писать, чтобы хоть немного дополнить критические слова, которые, возможно, справедливы, но явно недостаточны. И наверное, не случайно повстречал нас Господь. Может быть, о. Серафим попросил послать ей навстречу меня, чтобы рассказать и ей, и тем, кто придет сюда следом за нами этот фрагмент современной церковной истории, продолжение Евангелия, сознавая, что это не просто наша личная память, и мы должны ее передать, сделать частью Предания, как и "многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях" (Лук.1:1) - пора мне принести и свою лепту в общее дело.

Годы шли, мы менялись, становились роднее и старше оба. Помню, как я уходил со слезами, когда однажды он сказал, что скоро ему уходить. Скит к этому времени уже строили вовсю крупные благодетели, его обнесли забором, появились трапезная, келейный корпус, часовня, корпус для митрополита, дорожки. Все становилось цивильно и стильно. Он как-то горько заметил, что приезжали однажды новые "хозяева жизни", застраивающие все на своем пути - они превратили теперь в коттеджные коммуналки бывшие луга и леса, до того заповедные. Деньги могут все, и в перспективные владения потянулся хороший асфальт вместо грейдерной дороги, временами очень напоминавшей гладильную доску, а временами прост о непролазной. Теперь на скит можно было попасть всегда. И вот большие люди приехали как-то и были в восхищении - такая изюминка посреди их будущих коттеджей! Только они  очень просили: отец, брось ты эту войну, время-то уж новое. Мы тебе тут все сделаем как надо. А про войну ты это поменьше, ладно? Теперь на скиту и правда никто не вспоминает про войну. Если не учитывать монаха Серафима, который унес в вечность в своей душе все, что искренне в нее принял, а значит и эту тяжкую память войны.

Конечно, я рассказал далеко не все. Жизнь не расскажешь. Наверное, каждый человек может написать много-много, если вспомнит, как подавал ему Господь благодать через такие встречи, и ставшие частью жизни связи с людьми Духа, как в моей жизни Он прочертил важную линию пунктиром наших встреч с о.Серафимом. И вспоминать, и писать, и рассказывать можно бесконечно. Наверное, и к этим рассказам относится слова евангелиста:"если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг. Аминь." (Иоан.21:25)